|
Старик в тот же день пропал и не появлялся больше. Я про него забыл уж, а два лета спустя явился ко мне гонец Ядуна с вестью, что пойманы убийцы брата и укрывает их Дубовицкий боярин, Светозар. Я ему не поверил сперва – со Светозаром не первый год дружбу водил, но полез он за пазуху и достал оттуда договор, тот самый, что я со стариком заключил. «Обещали мы тебе помочь ворогов сыскать, вот и нашли, – сказал. – Хочешь, едь в Дубовники, сам все увидишь…» Всколыхнулась во мне былая злость, взял верных воев и поскакал в Дубовники… Ну а дальше ты все сама знаешь.
Я, и верно, знала – не оставят теперь Эрика в покое прислужники Трибога, так просто от него не отступятся – почуяли запах человечьей крови. А плакать перестала, да и страх почему‑то прошел. Может, потому, что твердо поняла – не позволю подлому Всееду лапу к своему любимому протянуть! Костьми на дороге Темных слуг лягу, а мужа защищу, закрою, не добыть им его, не достать! – Не пугайся, – покаянно бормотал Эрик. – Слышала ты лишь угрозы пустые… Что мне старик сделать может? – Глупый, – засмеялась я и, еще чувствуя на губах солоноватый вкус слез, обняла русую голову мужа, притянула к груди. – Не боюсь я… С тобой ничего не боюсь…
БЕЛЯНА
В чистых Рюриковых хоромах было тесно от народа. Отмечали радостное событие – родился у Новоградского Князя сын, а посему позволялось в этот день любому, даже рабу, войти на Княжий двор, повеселиться от души да набить вечно голодное брюхо. Правда, у дружины были свои столы, у Князя с родней – свой, а для смердов стояли длинные лавки прямо на дворе – угощайся кто хочешь… Я хоть и чувствовала себя воем, а к застольям с медовым весельем все же приучиться не могла. А иногда и дружинники, выпив лишку, вспоминали про мою женскую суть, лезли с пьяными ласками. Я на них обиды не держала, сама порой маялась без ласкового взгляда и нежного слова, понимала – несладко им приходится, особенно тем, кто прибился к Новоградской дружине из дальних краев, кто видит бессонными муторными ночами родные лица, чует тепло давно утраченного очага… Эрик тоже таким неприкаянным был, а теперь радовалась душа, на него глядя, – эвон как повеселел, горделиво приобняв молодую жену. Есть чем гордиться, такую красавицу поди‑ка сыщи – глаза васильковые, словно озерная гладь на закате, волосы золотые, словно пшеница спелая, щеки – белые лилии. Смотрит на мужа неотрывно, остальных и не замечает. Даже те, что ночами под ее окнами прохаживались, хоть и завидовали ярлу, а признавали – ладная получилась пара, глянешь, и залюбуешься. Медведь уже напился изрядно – у Новоградского Князя не только медовуха была, подавали и вина, с терпким запахом и дурящим вкусом. Лис, увидев осоловелую рожу брата, вспомнил о Бегуне, завопил: – Повесели людей, певун, потешь сердце песней! Дружинники притихли. Бегуна все знали, любили его за чистый голос и незлобивый нрав. Он и сейчас выкручиваться да цену себе набивать не стал, спросил только: – Веселую спеть иль печальную? Рюрик поднялся, огладил ладонью густые усы: – Веселую. Радость у нас, не печаль! Бегун согласно кивнул, задумался, припоминая такую песню, чтобы всем по вкусу пришлась. Константин встал из‑за Княжьего стола, подошел к нему: – Шутейное что‑нибудь… Чтоб посмеяться заставила… Бегун опять кивнул, вытянул из‑за пояса тонкую свирель, завел веселую плясовую мелодию, а потом оборвался вдруг на самой высокой ноте и продолжил песню уже голосом. Он не просто пел, а приплясывал да показывал, о чем поет, отчего казалась песенка вдвое потешней: Как по небу светла ладья плывет, А за нею красна девка идет. Просит, молит, рукавом утирается, О своей несчастной доле убивается: «Кабы дали бы мне боги добра, Кабы дали бы мне злата‑серебра, Да родителя такого, чтоб не бил, Да милого муженька, чтоб любил…» Услыхала ее плач добра Доля, Отвечала: «Будь на то твоя воля, Но соседке, чтоб обиды не носила, Дам я вдвое, чего ты попросила». |
