Любит… Не ведал Бегун, что однажды не вынесла я муки одиночества, собралась с духом и пошла на Княжий двор – мужа искать. Нашла. Стоял он в кругу нарочитых воев, смеялся, обсуждая что‑то, но только крылись за его смехом тайные мысли и в глазах веселья не было. Шарил взглядом по лицам, высматривал – то ли врага, то ли добычу… Испугалась я, словно не родного мужа увидела, а самую Кривду во плоти. Холодную, неумолимую… И веселье его, и дружелюбие – все было ложью! Никому он не верил из тех, что рядом стояли, – всех подозревал, от всех отгораживался… А что, коли и любовь его обманом была? Может, умерла она в далеком Валланде на весеннем снегу? Он об Ие говорить не хотел, сжимался весь, едва речь о ней заходила…

– Иди домой!

Задумалась я, не заметила, как ускользнул он от воев, очутился рядом.

– Олег..

– Ступай, сказал!

Я на него взглянула и будто в проруби очутилась. Смотрел на меня муж, словно на чужую, и говорил отрывисто, зло. Не знаю даже, чего больше тогда хотелось – ударить его иль в ноги кинуться, но ни того, ни другого не сделала – повернулась и пошла прочь, не оглядываясь… Чуть не выла ночью от щемящей тоски и одиночества, а под утро Олег прислал Эйнара – вызнать о здоровье жены. Молодой урманин видел мои вспухшие от невыплаканных слез глаза, смущаясь, убеждал:

– Недосуг ему… Зайдет, когда сможет. Видать, тоже про Ию знал.

А Эрик о ней и слыхом не слыхивал, а понимал меня. Видел, как маюсь, места себе не нахожу, подбадривал, а сам словно свечка таял. Его беда моей похлеще была. У меня хоть что‑то от Олега осталось – жил под сердцем его ребенок, а ярлу судьба и такой отдушины не уготовила. Рюрик с ним советоваться перестал, видел – нет больше ярла, лишь тень былого заметна, а что с тени толку? Каков Князь, такова и дружина… Вой быстро поняли, кому теперь кланяться и чьих приказов слушаться. Подняла моего Олега чужая беда. Высоко подняла – не уцелеет, коли упасть доведется. Один он теперь редко ходил, всегда возле позванивали оружием верные псы – Оттар да Аскольд. Новоградцы от него шарахались – боялись и уважали нового Княжьего любимца… Силу его чуяли, а чего ждать от него – не ведали. Новая метла по‑новому метет…

Я уж с бедой своей смирилась, перестала ночи у окна просиживать, когда он ввалился в избу. Один, без хирдманнов. По‑хозяйски вошел в горницу, устало рухнул на столец, рявкнул на еще не проснувшегося Эрика:

– Собирайся!

Неужто Вассу нашли?! Я охнула, выронила чашку с гущей. Горячая каша радостно выплеснулась из черепков, поползла, растекаясь по полу пронырливыми язычками. Эрик вскочил, начал торопливо одеваться. Руки у него дрожали. Надеялся на лучшее, боялся худшего…

Олег не спеша встал, потянулся. Блеснула под рубахой кольчуга, отозвалась в моем сердце недобрым предчувствием. Словно почуяв, он подошел ко мне, склонил голову:

– Говорил Бегун, будто обижаешься ты, да я не верил. Прости, если так.

Что ему ответить могла? Правдой оглушить иль смолчать, как хорошей жене положено?

– Не любишь ты меня, – прошептала глупо. Хорошо хоть сдержалась – не заплакала.

– С чего это ты надумала?

Голос‑то удивленный, искренний был, а что под ним крылось? Как вызнаешь правду, от лжи отличишь, коли ложь так сладка?

Гуща добралась до его сапог. Негоже этак мужа встречать… Я присела, дрожащими руками подняла с пола черепки:

– Куда собираетесь?

– В Ладогу. Едва Рюрика уговорил отпустить. Планы у него, что лет соколиный, – на всю ширь земли простираются! Тут не до чужой жены… А все же уговорил!

Я, не понимая, вскинула на него глаза.