Стоило мне вспомнить о родном печище, как заныло в груди и к глазам подкатила недостойная влага.

– Славен, слышь, придумать что‑то надо. Угробит ведун Меслава. Я уж не знаю как, колдовством ли, силой ли, а только точно угробит, – разволновался Бегун.

– Не забывай, Меслав тоже дар имеет.

– Имеет, – печально вздохнул он. – Да только стар он и слаб, а Чужак к Ладоге оклемается. Он и сейчас уже, будто и не битый вовсе.

Бегун верно подметил. Ведун действительно казался слишком свежим, а я ведь видел его изорванную в клочья грудь. Может, раны были и не слишком глубоки, но другого на день к ложу приковали бы, а Чужак за пару часов оправился. Без трав, без снадобий. Все‑таки могуч ведун, зря я в его силу не верил. Идет к Ладоге вместе с ним Княжья погибель, дорогу посохом проверяет.

– Я, Бегун, так думаю – до Ладоги дойдем, а там поговорю с ним. Не дурак же он, поймет, что смерть Меслава кровью многих отплачется. Я подметил – он убивать не любит. Оборотня пожалел и варяга в живых оставил. Если объяснить ему, что многих убийство готовит, а не только Князя, может, откажется от задуманного.

– А если нет?

– Тогда костьми ляжем, а на Княжий двор его не пустим.

Удовлетворенный ответом Бегун отошел в сторону, а его место тут же заняла Беляна.

– Что ведун ищет? – спросила она, заглядывая мне в глаза.

Ищет? Что‑то я не заметил… Я вновь оглянулся. И верно, ведун не топи промерял посохом, а вглядывался в водяные лужицы, оставшиеся после дождя. В них кишмя кишела разная мелкая живность – опасные, несмотря на свою призрачность, черви‑волосатики, толстозадые жуки‑плавунцы, безобидные, хоть и жуткие с виду, водяные скорпионы. От малейшего колебания воды они прятались в глинистый ил, поднимая со дна своего маленького владения размытые дымки грязи.

Что хотел отыскать Чужак, заглядывая в зеркальные озерца? Может, себе лекарство? У ведунов на лечение все сгодится – и змея дохлая, и трава, и ягода, и вода луговая.

Бегун тоже заметил странное пристрастие Чужака к лужам, спросил:

– Что ищешь?

– Не ищу. – Чужак вскинул голову и чуть не оступился на топком месте. Медведь вовремя подхватил его под локоть, помог выправиться. – Следует нам встречи остерегаться – да не простой. Бежала этим путем Росомаха. Не одна, с краденным ребенком.

О Росомахах все знали. В нашем печище они не водились – мы промышляли больше охотой, чем пахотой. Зато в Порубке, что стояло в дне пути от нас, было много ржаных полей. Туда Росомаха частенько наведывалась. Вставала посреди ржи, распущенные волосья струились по спине, отливали золотом на солнце, слепя неразумных детей. Матери в поле работали, а без материнского пригляду детишки, точно воробушки малые. Чирик да чирик, и поскачут в рожь, смотреть, что там сияет. Тут‑то Росомаха и становится зверем. Прыгает к ним, точно огромная желтая кошка, да так быстро, что и глазом не уследить, хвать одного иль двух ребятишек и – в лес. Куда она похищенных детей несла, никто так и не узнал. И словить ее не удавалось – хитра была и проворна. Со Стрибожьими внуками в беге могла поспорить. Я сам ее однажды видел, когда с отцом в Порубок приходил невесту приглядывать. Было это в травень, на комарницу, рожь еще только робко потянула к солнышку веселую зелень ростков. Росомаха шла по полю, словно приглядывая, хороши ли посевы. Она мягко переступала босыми ногами, не приминая зелени, а волосы летели за ней черным покрывалом. Это мне уже после объяснили, что волос у нее вместе с рожью поспевает. Как начинает рожь колоситься, так и у нее золотой волос проявляется. А тогда я не знал ничего и, помню, смеясь, крикнул отцу:

– Глянь, девка бесстыжая иль полоумная по лядине ходит!

Росомаха услышала, всполошилась и огромной черной кошкой метнулась в лес.