- Ничего не творится, с чего ты взял?

- Ну, я же вижу. Не лагерь, а гадюшник какой-то. Кстати, до сих пор так и не понял, где у вас тут кормят детей. Здание столовой вроде есть, но там у вас ящики какие-то, тюки. Ни столов, ни стульев.

- Все правильно, чего нас кормить? Сами прокормимся.

- То есть как?

- А так. В каждом корпусе свои дежурные, они у нас - вместо начальников и воспитателей.

- Погоди, погоди! А где же воспитатели?

- Зачем они нам? - Алена хмыкнула. - Мы что, не взрослые? То есть одна воспитательница вообще-то наезжает временами, но лучше бы ее совсем не было. Мы эту гадину Крокодилихой прозвали.

- Крокодилихой?

- Ага… Да ты должен был ее видеть. Это она в городе на работу заманивает и путевки распределяет. Тощая и щербатая.

- Кажется, видел такую.

- Ну, вот. Что-то вроде курьера между Папой и городом… - Алена поежилась. - Так что с питанием у нас полный нормалек. Дежурные за сухим пайком бегают, а актив распределяет.

- Актив - это, я так понимаю, команда Гусака?

- Ну да, они самые. Первые из Папиных шестерок. Гусак, типа, главного кучера, а Шварц - лагерное кормило.

- Это повар, что ли?

- Какой там повар! Поваров мы здесь сто лет не видели. Просто раздает продукты, за порядком присматривает, дежурных назначает. Тех, кто плохо себя ведет, на сухари сажает, а своим, понятно, бациллу пожирнее выдает.

- Ну, вы даете! Это же верный гастрит!

- Подумаешь, беда! Зато от голода не помираем. Да и какой там голод! Посуда есть, вода тоже, лес - под самым боком. Так что, если кому не хватает, туда бегают - травку щиплют, ягоды с грибами.

- Прямо как в войну! - Зимин покрутил головой. - И что, никто не жалуется на такую житуху?

- А чего жаловаться? Дома-то еще хуже! Клей да водяра - вот и вся пища… И кому жаловаться, чудила! - Алена фыркнула. - Те, кто может жаловаться, здесь не живут.

- Даже ты?

- А я тем более…

Стас некоторое время изучающе всматривался в лицо девушки. Похоже, для откровенности она вполне созрела. Это чувствовалось по той готовности, с какой она выкладывает подноготную лагеря. При этом смотрела на него странным напряженным взором. То ли собиралась послать куда подальше, то ли расплакаться.

- Что ж, тогда рассказывай дальше.

- Чего это я должна рассказывать!

- Кто же, если не ты?

Она прищурилась.

- Слушай, а ты часом не мент?

- Почему ты так решила?

- Да больно уж много разных примочек. И дерешься жестко, и не ругаешься… Может, ты вообще сюда за показаниями явился? Детишек поспрашивать, за активом понаблюдать?

- А если и так, что тут такого?

- Ничего. - Она мотнула головой. - Только подписывай на свидетеля кого другого! А мне еще жить хочется.

- Это я уже слышал от Игната.

- Теперь и от меня услышишь.

- Интересное кино! - Стас усмехнулся. - Зачем тогда позвала? Не в любви же признаваться?

- А может, в любви? - она дерзко посмотрела ему в лицо, и в темноте отчетливо блеснули ее глаза. - Может, ты мне реально нравишься?

- Реально, жестко… - он покачал головой. - Жаргончик тут у вас!

- А поживи здесь подольше, и сам научишься говорить по-человечьи.

- Значит, считаешь, свой язык человечьим?

- Каким же еще!

- Странно, я-то думал, человеческий язык - это язык Чехова, Толстого, Камю…

- Да ладно гнать-то! Сам-то читал когда-нибудь своего Толстого?

- А ты?

- Пробовала однажды. Про Каренину. Только до половины и осилила.