|
Как отражение,
как сей опавший лист,
потоком памяти навеки уносимый…
- Какая прелесть! — воскликнула Принцесса Аралейн. — Ещё! Хотим ещё!
- Как пожелаете, Ваше высочество, — поэтесса прижала к груди руку. — «Ухожу на рассвете».
Второе любовное стенание было ещё более длинным и заунывным. Серегил развалился на подлокотнике своей стороны кушетки, лениво потягивая из кубка вино и одобрительно кивая при особенно душещипательных переходах. Алек, сидевший возле него, замер с кубком в руке, словно позабыв, что хотел поднести его к губам, и это должно было означать, что он всецело поглощен стихами. Что ж, оба если и играли, то только отчасти: женщина была по-настоящему талантлива. Однако, это не мешало Серегилу, несмотря ни на что, ощущать каждый взгляд Принцессы Элани, украдкой брошенный в их сторону. И поглядывали-то не только на него одного. Рельтеус то и дело посматривал в их сторону, Аралейн также наблюдала за ними, показывая неодобрение уголками своего поджатого рта. Алек же, по своему обыкновению даже не замечал, сколько внимания привлёк к своей персоне.
Закончив декламировать, поэтесса ещё раз поклонилась и удалилась, предоставив эрцгерцогине и её гостям обсуждать стихи без неё. Пропустив большую часть из них, Алек с Серегилом помалкивали, ибо им нечего было сказать, однако Серегил обратил внимание, что Элани так же держит рот на замке и, кажется, чувствует себя не совсем в своей тарелке. Разговоры словно бы витали где-то рядом, вокруг неё, но не слишком-то её занимали. Зато маркиз Кирин оказался истинным ценителем и знатоком поэзии. Похоже, этот вид развлечения вполне отвечал его вкусам, и он даже продекламировал несколько виршей собственного сочинения весьма поставленным, мелодичным голосом. Но даже после этого, он не сделался более открытым, что здорово контрастировало с непринуждёнными манерами Рельтеуса. Так что сошлись эти двое, скорее всего, на общности политических интересов.
Когда тема поэзии была исчерпана, Алайя взглянула на Серегила:
- Ну а теперь черед Мастера Атре, я полагаю?
Атре поднялся и произнёс монолог из своей будущей пьесы, в которой должен был исполнять главную роль — мага, замыслившего добиться любви непокорной женщины. Он был мрачно-страстным, и Серегил, сам того не ожидая, оказался захваченным его игрой. Атре же продолжил другим, теперь уже комическим монологом, изобразив дерзкого, но весьма остроумного слугу бедного дворянина, вечно попадавшего во всяческие переделки. Глядя на него, Серегил улыбался. Даже без всякого грима и костюма Атре ухитрился передать сначала повадки высокомерного чародея, а потом, совершенно вдруг преобразившись, легко запрыгал по двору, сыпля острыми шуточками слуги-шалопая. Да, он впечатлил даже Серегила, который и сам был мастером подобных превращений, хотя его-то аудитория обычно об этом даже не подозревала. Когда пришла пора и Атре откланялся, все вокруг от души хохотали и аплодировали, даже принцесса Элани, которую, похоже, это выступление заинтересовало гораздо более стихов.
- Да Вы просто виртуозный исполнитель, дорогуша! — сказала Алайя, протягивая актёру для поцелуя свою руку и награждая снятым с пальца кольцом.
- У меня просто нет слов, насколько я польщён, Ваша Милость, — сказал Атре, забирая кольцо и одаривая даму таким взглядом, от которого даже старушка залилась девичьим румянцем и была вынуждена прокашляться.
На Атре уже было одно кольцо — с рубином. И Серегил узнал его с лёгким уколом ревности: это кольцо он сам подарил когда-то Килит.
- Думаю, в Римини нет более занятного человека, чем Вы, — воскликнула, совершенно очарованная им Аралейн, вручая ему браслет со своей руки.
- О, Вы необычайно добры, Ваше Высочество, — промурлыкал Атре, однако не сумел скрыть гордости, блеснувшей в его глазах, покуда он отвешивал поклон, прижав руку к сердцу. |