Лекарь повел его туда, где лежал Мигриаули. Какой-то совсем юный воин узнал царя и приподнялся на подстилке.

— Царь жив! Да здравствует наш царь! — вскричал он и снова свалился в беспамятстве.

Лекарь бросился к нему, взял за руку и нащупал пульс. Георгий ждал. Лекарь безнадежно махнул рукой.

— Что он? Жив? — спросил в смятении Лаша.

— Скончался, — сухо ответил лекарь.

Два служителя положили юношу на носилки. Юный богатырь едва уместился на них.

Лаша не мог оторвать от него глаз, застланных слезами.

Мигриаули лежал в самом конце шатра. Возле него суетилось несколько человек — меняли повязку. Лаша не узнал Лухуми, до того было изуродовано его лицо.

— Вот это и есть царский телохранитель, — сказал лекарь и громко возвестил: — Государь пожаловал!

Стоявшие возле раненого обернулись, поклонились и снова занялись своим делом. С головы Мигриаули сняли повязку.

Георгий подошел ближе.

Глубокая рана наискось пересекала лоб Лухуми и спускалась на щеку. Вместо глаза зиял кроваво-красный провал.

Царь был потрясен, ледяная дрожь пробежала по телу. Он резко повернулся и пошел к выходу.

— О себе не тужу, — долетела до слуха Лаши жалоба одного из раненых. — Пусть умру во славу царя и отечества, да стариков родителей жалко, один я у них…

— А у меня дома жена молодая. Неделя всего, как женился. Хоть бы сына родила после моей смерти… Ох, сил нет! — застонал другой.

Георгий не шел, он бежал. Скорее! Подальше отсюда. Ему казалось, что стоны и причитания сотен матерей и жен, плач детей несутся за ним вслед.

Рана Шалвы Ахалцихели оказалась неопасной и быстро заживала.

Он лежал у себя в шатре, его старший брат Иванэ и Турман Торели находились при нем неотлучно. Торели принадлежал к младшей ветви рода Ахалцихели.

С отроческих лет любивший поэзию и музыку, Турман обладал прекрасным голосом. В детстве он часто пел в церкви.

Когда над губой у Турмана появился первый пушок и голос его окреп, девушки и молодые женщины, скучающие жены и дочери именитых вельмож и богатых купцов стали усердно посещать церковные службы, чтобы послушать пение красивого юноши.

Все думали, что Торели изберет себе духовную карьеру. Хорошее воспитание, тихий нрав и приятная внешность, казалось, сулили ему здесь успех. Однако сердце влекло Турмана к иному.

С детства сочинял он стихи и мечтал о славе придворного поэта. Но его влиятельные родственники, Шалва и Иванэ Ахалцихели, не придавали большого значения поэтическим опытам мальчика.

А Турман мечтал о том, как он покажет свои стихи великому Шота Руставели, услышит его мнение. Но хотя от Тори до Рустави было совсем недалеко, пройти этот путь молодой человек оказался не в силах; он робел перед славой знаменитого поэта, и собственные стихи казались ему ничтожными, когда он мысленно обращался к создателю «Витязя в тигровой шкуре».

И все же Турман, как птица, рожденная для песни, не мог не петь.

Рано потеряв отца, Турман рос в нужде. Именитые родственники его добыли себе славу и богатство мечом. Турман хорошо владел оружием, но не жаждал ратных подвигов. Только поэзия заполняла все его мысли. Только пером хотел он добыть себе славу.

Юноша много писал о любви, подражая Руставели и Саргису Тмогвели, но его длинные поэмы носили скорее печать опьянения прочитанным, нежели пережитого им самим.

Торели был молод. Юношеская цельность натуры и почти детская наивность еще не покинули его. Бездумно и легко смотрел он на жизнь, окутанный дымкой отроческих грез.

Но судьбе угодно было развеять этот романтический туман, нанести мечтателю удар, который чуть было не сбил его с ног.