Много женщин встречал Лаша за свою недолгую жизнь, не раз привлекали его красавицы, он влюблялся то в одну, то в другую, но то, что испытывал он теперь, не было похоже на прежние чувства.

И надо же было, чтобы та, которую ему суждено было полюбить сильнее всего на свете, была женой другого, да еще его верного слуги!

Нет, это невыносимо, нужно уйти отсюда и больше не возвращаться. Но сейчас уехать нельзя — придется всех будить…

Лаша подошел к двери, тронул дремлющего стража.

— Лухуми не приезжал? — спросил он шепотом.

— Нет, государь! — так же шепотом ответил воин, вскочив на ноги.

Царь приложил палец к губам.

Ночь была лунная, светлая. Сноп лунного света, проникавший через приоткрытую дверь, делил комнату Лилэ пополам. Обычно, ложась спать, Лилэ запирала дверь на затвор. Отчего же сегодня, когда в доме столько посторонних мужчин и Лухуми отсутствует, она оставила дверь открытой? Забыла? Тогда пусть встанет и закроет сейчас, но она не встает и сама себе не признается, что ждет чего-то…

Дверь медленно отворилась. На пороге застыла тень.

— Лухуми, ты? — Лилэ приподнялась с постели.

Дверь бесшумно закрылась.

— Это ты, Лухуми? Что ж ты не отвечаешь? — прошептала Лилэ.

Ответа не последовало. Дрожа всем телом, Лилэ прижалась к стене.

Она была еще прекраснее в лунном свете, испуганная, трепещущая. Стыдливым движением прикрыла она грудь распустившейся косой.

— Кто там?

— Это я, Лилэ, царь… — задыхаясь, произнес Лаша, подходя ближе.

— Почему ты здесь, государь? Что тебе нужно? — прошептала Лилэ.

— Мне нужна твоя любовь, Лилэ… — Он опустился на колени и протянул к ней руки.

— Что ты делаешь, государь!.. Встань… Уйди… Нас могут услышать… уходи сейчас же…

— Пусть услышит весь мир… Я не могу, не в силах уйти от тебя… Лучше бы я совсем не видел тебя или сразу умер, увидев впервые! А теперь я не могу жить без тебя! Делай со мной, что хочешь… Можешь убить меня вот тут же, на месте… — горячо шептал царь, покрывая поцелуями руки Лилэ, ее плечи, волосы.

Слабеющими руками старалась Лилэ отстранить его, и в то же время всем своим существом тянулась к нему. Обессиленная этой борьбой, она чувствовала, что перестает владеть собой, и наконец, потеряв рассудок и волю, приникла к пылающей груди царя.

— Лаша… Лашарела… — только сорвалось с ее жарких уст.

Еще не пели первые петухи, когда Георгий встал, тихо поцеловал спящую Лилэ и перешел в отведенную ему комнату. Какую-то необычайную приподнятость чувствовал он, — скольких женщин знал, но ни с кем не испытывал такого блаженства. Оказалось, что раньше в нем говорила лишь страсть, которая не затрагивала души. Потому-то и было доныне таким кратковременным наслаждение, исчезавшее вместе с утоленным желанием.

Только теперь постиг царь на себе самом смысл слышанной им не раз притчи о том, что разделенные надвое души в этом мире стремятся к первозданному единству, стремятся снова слиться в одно целое. Душа человеческая прекрасна, ее влечет к себе все прекрасное и совершенное. Но, только обнаружив за прекрасной внешностью красоту духовную, она стремится слиться с ней — тогда-то и приходит истинная любовь.

Сколько раз, увлеченный красотой, Лаша считал себя влюбленным. Однако душа его не находила отклика в душе возлюбленной, и самое великое увлечение угасало с той же быстротой, что и возгоралось.

Да, его душа долго блуждала в поисках родственной души, и вот теперь она обрела свою потерянную когда-то половину.

Так размышлял царь, лежа в своей постели.