|
Но больше всего — несчастен. Профессор будто бы мстит студентам за то, что обстоятельства вынудили его покинуть армию. Как человек неглупый и целеустремленный, Висницкий быстро сделал карьеру в науке, однако однообразие дней, вялые лекции и плохо проветриваемые кабинеты угасили его пыл. Андрей Григорьевич подходил к тому возрастному рубежу, когда стремлений становится все меньше, а потолок кажется все ниже, как будто еще чуть-чуть, и ты заденешь его головой. У него стройный торс, военная выправка, жилистые руки. Лицо исчиркано мужественными морщинами, глаза розовые и водянистые. На верхней губе — узкий шрам. Большинство студентов испытывают к заведующему кафедрой анатомии сложную смесь чувств, состоящую из презрения, восторга и жалости. Висницкий — очень мрачный человек. Однако есть у нас персонажи и поярче. Но о них — потом.
Вхожу в кабинет. Чувствую, какие у меня влажные ладошки. Перед Андреем Григорьевичем довольно высокая кипа бумаг; он с шелестом перебирает их, размашисто ставит подписи. — Эй ты, я занят. — Но вы же… — Выйди вон из кабинета, предварительно застегнув халат. — Слушаюсь. — Я перебираю пальцами пуговицы. Все вроде на своих местах. — Давай ступай. — Андрей Григорьевич, будьте любезны, оторвитесь всего на несколько минут. Иначе меня отчислят… — Ты что думаешь, это — мои проблемы? Чаще надо было ходить! — Да я ходила, ходила. Просто не успела к зачету. — Не люблю ругаться матом… — Ну ладно, я пойду. — И не смей больше приходить без пропуска! И вообще договариваться надо. — Так вы же мне сами назначили. — Так, не мешай. Сколько долей у печени? — Три. — Три-и?! Иди отсюда на фиг, пока я не разозлился. На самом деле у печени действительно три доли. Но Висницкий не в духе, в общем-то, как и всегда. Анатомию мне не поставили. Придется тащиться еще и завтра… Я приземляюсь на лавочку напротив закрытой двери. Чуть левее — плакат с фотографией студента, проводящего мокрой шваброй по стене, дальше чернеет надпись: «Стены — кафельное лицо кабинета». Ниже — приписка красным маркером: «А пол — что? Кафельный зад?» Захлопнув учебник, я понимаю — пора двигать домой. Кафедра анатомии находится почти за городом. Раньше университету принадлежал дореволюционный особняк на одной из центральных улиц, и теоретические занятия проходили там. Однако Лаптев, тогдашний управляющий хозяйственными делами, продал дворец науки за гроши, присвоив себе неплохие проценты. С тех пор занятия проводятся этажом выше морга. На семинары приходится ездить в разные анатомические образования. «Анатомическим образованием» мы называем задницу. Так звучит культурней. Например: — Ну что, как идет учеба? — Она сейчас находится у меня в одном анатомическом образовании. Или: — В деканате просили тебе передать, чтобы ты шел в определенное анатомическое образование. Тогда, сидя на лавочке, я думала: вот оно, анатомическое образование — как есть. С позиции сегодняшнего дня это студенческое упругое анатомическое образование кажется мне мелким и не стоящим внимания. Мятежные юношеские проблемы — усмехнуться, умилиться и забыть. Но это сейчас, а тогда, пять лет назад, мне казалось, что кругом — тьма непроглядная. Я устала, выжата, потеряна, меня то и дело охватывает злоба и ощущение собственной беспомощности. Разговаривать — бесполезно. Играть по правилам — тем более. Выучивать, зубрить, выписывать формулы… как будто я этого не делаю. Я выбиваюсь из сил, но мои действия не дают никаких результатов и ни на что не влияют. |
