Присягу я принимал в кабинете моего теперешнего непосредственного начальника полковника Куропаткина. Был поздний вечер, сумерки густо окутали Неву и Петербург, поэтому в кабинете было темно, только тусклый свет лампы освещал помещение, да отблески от огня в камине прыгали по стенам. За массивным дубовым столом сидели трое мужчин, двое из которых были в мундирах без эполет: полковник Куропаткин и капитан Фомин. Третьим присутствующим был седой как лунь полковой священник Михайловского полка.

Ни знамен, ни строя, ни барабанного боя. Только тишина, запах сургуча и бумаги. Передо мной приставной столик, накрытый бархатной скатертью, на котором покоились массивное Евангелие в окладе и серебряный крест.

— Господин Волков, — негромко произнёс седовласый полковник Генерального штаба, — Высочайшим указом его Императорского Величества вы произведены в подпоручики и зачислены во второй особый отдел Генерального штаба. Прежде чем приступить к обязанностям, вы должны принести присягу.

Священник, в простом, черном облачении, поднял крест:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Чёткий голос дьячка начал читать присягу, и я-новоиспечённый офицер, слегка сбиваясь, повторял каждое слово. Формула была та же, что и у строевых офицеров:

«Обещаю и клянусь Всемогущим Богом, пред Его Святым Евангелием, что хочу и должен верно и нелицемерно служить Его Императорскому Величеству…»

Текст был довольно длинным, с обязательствами: быть верным Государю и престолу; исполнять приказы начальников; защищать Отечество «до последней капли крови»; не участвовать в заговорах и бунтах. В конце, как меня и учили, я по старинному обычаю, трижды перекрестился, приложился к кресту, затем к Евангелию.

Формула присяги была та же, что и у строевых офицеров, но после последних слов, когда новоиспечённый разведчик приложился к кресту, Куропаткин тихо добавил:

— Клянётесь ли вы хранить тайну поручений, даже под угрозой смерти, и действовать там, где Родина скажет, без права на славу и награды?

— Клянусь, — твердо ответил я, а про себя шёпотом добавил — А херли еще делать…

Полковник удовлетворенно кивнул головой, пожал мне руку и пафосно, очень «обнадеживающе» выдал:

— С этой минуты вы офицер разведки Его Императорского Величества, но вас не будут встречать ураганами «ура» и парадами. Ваши победы будут молчаливыми, за них вы не получите признания и славы, а ошибки — роковыми. Оступитесь — и от вас все отвернуться, как будто вас и не было. Добро пожаловать в службу.

— Да хорош его пугать, Васильич! — Вдруг заржал священник, собирая свои пожитки в большую сумку — Это на сопливых бывших кадетов действует, да, Фомин? Помню, как ты слезу пустил, от умиления и важности. А на этого глянь? Ухмыляется, как будто камедь в театре смотрит. Он уже по лезвию ножа ходил больше любого из нас с вами. Я его исповедовал, знаю.

— Умеешь ты отец Николай момент испортить — Скривился Куропаткин, доставая из ящика стола новенькие погоны с одним просветом и двумя маленькими звездочками. Он задумчиво повертел их в руках, а потом сунул обратно, так мне и не отдав — Ладно, тащи коньяк Фомин, обмоем это дело, а то не по-людски как-то.

— Это мы мигом господин полковник! — Арсений оживленно потер рука об руку, и на столе мгновенно материализовалась пузатая бутылка с французской этикеткой, четыре бокала, и лимон.