– Ну конечно, дитя мое. Услышать о смерти отца в довершение ко всем твоим несчастьям в качестве жены Берхарта…

– Я не хочу возвращаться в аббатство, – торопливо сказала Розамунда, прежде чем он заставит ее почувствовать себя еще более виноватой из-за того, что она мало скорбит о смерти отца. Епископ вряд ли поймет, даже если бы она объяснила, что, хотя она любила и восхищалась королем, это было издалека, всегда издалека. Она видела его всего один раз в году. Обычно он делал короткую остановку в аббатстве по пути куда-нибудь. Он ни разу не остался ночевать в Годстоу. По правде говоря, в его последний приезд она провела с ним больше времени и больше говорила, чем когда-либо раньше. До этого он обычно бывал молчалив и неприступен. Он всегда был прежде всего ее королем, а потом уже отцом, и, хотя она любила его и добивалась его понимания, его титул всегда стоял между ними. Сейчас она очень жалела об этом.

Аббатиса и все женщины в аббатстве были ее настоящей и единственной семьей. Они лелеяли и любили ее, помогали расти, радуясь ее победам и расстраиваясь из-за ее неудач. Ее отец… Да, она скорбела о его кончине, о потере хорошего короля, но все же он был плохим отцом.

Однако она готова была скорее умереть, чем проявить неблагодарность и признать это. И она никогда и ни за что не смогла бы сказать это человеку, стоящему сейчас перед ней. Человеку, который провел тридцать с лишним лет рядом с королем как самый его преданный слуга.

– Я не понимаю, – с расстановкой произнес епископ. – Ты говорила, что ничего не можешь сделать здесь правильно. Что ты…

– Я была очень расстроена в тот момент, – вздохнула Розамунда. – Меня вырвали из аббатства, запретили ухаживать за животными.

Епископ согласно кивнул:

– Да, и если мы вернем тебя в аббатство, ты сможешь принять постриг и продолжать лечить животных, как хотел того Господь.

– Я могу заниматься этим и здесь. Ну, не постриг принять, конечно. Эрик разрешил мне работать в конюшне. Он даже сказал, что отказать мне в этом – значит напрасно растратить мои таланты. – Ее лицо просто сияло, когда она произносила эти слова, и Шрусбери слегка улыбнулся ей в ответ, но потом словно спохватился и покачал головой:

– Это замечательно. Но как же брачное ложе? Ты сказала, что для тебя это оказалось неприятным и унизительным. Ты ведь не желаешь…

– О, – прервала его Розамунда, и лицо ее вспыхнуло от смущения. – Это было… то есть… Первый раз ведь всегда бывает больно, правда ведь?

– Я слышал об этом, – осторожно сказал епископ Шрусбери, внимательно вглядываясь в ее лицо, и его глаза вдруг удивленно расширились. – Ты хочешь сказать, что больше не находишь это унизительным и неприятным?

Этот разговор ужасно смущал Розамунду, и она решила прекратить его:

– Ваше преосвященство, я не могу… Мне чрезвычайно неловко говорить. Я уже не чувствую себя здесь несчастной, И я рада остаться.

– Одну минуту, – взволнованно произнес епископ, когда она снова повернулась к Блэку.

Розамунда остановилась, и Шрусбери вздохнул и скривился. – Я знаю, что для тебя это неприятный разговор, дитя, но это важно. Я должен спросить тебя: ты ведь не наслаждаешься брачным ложем, нет?

Лицо Розамунды покраснело, и она настороженно посмотрела на него.

Он нетерпеливо вздохнул.

– Я не стремлюсь обидеть тебя. Я спрашиваю тебя только потому, что знаю: аббатиса, полагая, что ты никогда не покинешь аббатство, могла и не просветить тебя на этот счет.

Розамунда не ответила, а лишь растерянно посмотрела на него, и он мягко сказал:

– Грешно наслаждаться брачным ложем.