Если переговоры затянутся еще на год-два, она не огорчится. Она готова даже остаться здесь на всю жизнь, только бы не ехать в Испанию.

Однажды, когда она, как обычно, сидела с приближенными за вышиванием и они непринужденно и мило проводили время, одна дама сказала:

— Я слыхала вчера, что какая-то ужасная болезнь нахлынула на Европу. Началась как будто в Константинополе и теперь гуляет по морским портам.

— Людям нравится чем-нибудь пугать друг друга, — безмятежно заметила Джоанна, не отрываясь от рукоделия.

— Это верно, миледи, но про ту болезнь говорят, она самая страшная из всех, какие были когда-нибудь.

— Мне очень нравится этот голубой шелк, — сказала Джоанна. — Впрочем, возможно, он не очень подходит для рисунка. Как вы полагаете?

Женщины склонились над вышивкой и стали горячо обсуждать голубой шелк.

Все заговорили вдруг про нещадную болезнь — жуткую чуму, шагающую из Армении в Малую Азию, оттуда в Египет, из него в другие страны Северной Африки и оставляющую за собой ужас и смерть.

Рассказывали про это не в полный голос, а сдавленным шепотом, с безнадежными лицами. Сладу с ней не было — оставалось лишь молить Бога, чтобы миновала беда, но беда захватывала всех без разбора, никто не мог знать, что ждет завтра его и близких ему людей.

Чума докатилась уже до Греции, перескочила в Италию и продолжала шествовать дальше.

Как только мужчина или женщина обнаруживали первые признаки болезни — шарообразную бесцветную опухоль под мышками — он или она были обречены. Только чудо могло спасти их.

Пораженные болезнью не оставались долго в неведении: с каждым часом опухоль росла, больные начинали кашлять кровью, их мучила неутолимая жажда, и лишь потом наступало спасительное расстройство сознания, человек уже ни на что не откликался, не испытывал боли и в таком состоянии переходил в мир иной. Тело его покрывалось черными пятнами — и чуму назвали черной смертью, зловоние, исходящее от мертвеца, было ужасно, и от него шло заражение. А поскольку умерших было великое множество и быстро погребать их не удавалось, болезнь распространялась со страшной скоростью. Если уж она пришла в селение или город, их можно было считать обреченными.

О чуме говорила вся Европа.

Король Эдуард успокаивал Филиппу: к ним на остров болезнь не попадет — морские воды преградят путь. Он совсем не опасался какой-то чумы, его мысли были полны воспоминаниями о славных победах английского оружия — при Хельветслейсе и Креси, под городом Кале и в Шотландии. Он упивался военными успехами и считал, что может позволить себе не думать о грядущих бедах, а жить приятным настоящим. Чтобы оно стало еще приятнее, он решил снова провести турнир Круглого стола, где опять блеснет рыцарскими достоинствами и лишний раз утвердит себя в глазах подданных.

С возрастом в Эдуарде не угасла страсть к турнирам, главным участником которых непременно должен быть он сам. О, с каким наслаждением, сидя под королевским балдахином рядом с королевой и детьми, наблюдал он за поединками, предвкушая собственный выход на ристалище! И как приветствовали его появление все присутствующие! Как они его любили! Еще бы не любить: ведь многие помнили царствование его грешного слабого отца, когда Англия терпела поражение за поражением и большинство подданных ненавидели короля. А этот совсем иной! Даже о его деде начали уже забывать — внук затмил предка!

В эти дни Эдуард сказал Филиппе, что хотел бы учредить орден, которым будет награждать достойнейших из достойных, избранных рыцарей. Он начал думать об этом после битвы при Креси: ведь надо же как-то отличать тех, кто заслужил!

Турниры и празднества продолжались, дабы напомнить людям, что все идет хорошо в королевстве и король не забывает о подданных и радуется вместе с ними.