В зрачках его мерцающих серых глаз появился мальчик с загорелыми щеками и взглянул на нее таким непонимающим взглядом, что стало ясно: он потрясен ее предательством. Глаза у нее защипало, горло словно стиснула чья-то рука. Как же она обидела его!

Неподходящий. Услышать такое от нее было убийственно. Он попытался понять, в чем тут дело, приподняться над хаосом, царившим в его душе. За всей этой историей чувствовался намек на то, что он недостаточно хорош, не заслуживает жены… а также нежности и уважения. Он вызывал чувственное любопытство, годился для приятных развлечений — но не для любви. Так что ж, ее теплые чувства и заботы, милое пробуждение ее тела, ожившие воспоминания — неужели все это было ложью?

Она наблюдала за тем, как он колеблется в своей уверенности, цепляется за последнюю надежду, и нанесла решающий удар, чтобы не осталось недомолвок:

— Одной ночи было… вполне достаточно.

— Что, черт возьми?! Одной ночи?!

Гнев и желание быть с ней нахлынули одновременно, он рванулся вперед, схватил ее и прижал к себе обеими руками так, чтобы она не смогла вырваться. Губы его яростно впились в ее рот властным, не терпящим сопротивления поцелуем, он брал все, что хотел и в чем нуждался. Он впился в ее губы, вкушая их медовую сладость, умирая от желания добиться любви и страдая от отчаяния настолько, что готов был удовлетвориться ее страстью.

Чарити словно оказалась в центре огненного вихря. Жаркие порывы желания и гнева ревели вокруг, проникая в ее плоть, и вихрь этот не замечал как ее беспомощной реакции, так и слабых попыток вырваться. Его жесткое тело горело огнем, стальные руки сцепились кольцом вокруг нее, и от них шел неумолимый жар; губы опаляли. Это было слишком для ее исстрадавшегося сердца. Желание и тоска поднялись в ее душе — такие острые, что могли порезать.

Руки ее перестали отталкивать его, тело замерло, подчиняясь его воле. Но нельзя было допустить, чтобы он стал принадлежать ей.

В центре этой яростной бури, в самой глубине ее души, покоилось нерушимое основание — ее любовь к нему, бастион, настолько надежный, что способен был устоять и перед его гневом, и перед его страстью, и перед его тоской — ради его же блага. Именно эта любовь сейчас наполнила ее душу, засияла в ее глазах и превратила его страсть в темную, удушающую боль, которая змеей сворачивалась внутри.

Он почувствовал, что сопротивление ее слабеет, и несколько расслабился. Губы его нежнее касались ее губ, сначала требуя, затем выпрашивая отклика. А потом умоляя о нем. Когда в голове у него чуть прояснилось, он принялся искать признаки ее ответной страсти, которой так желал. Но она просто стояла в его объятиях, дрожала и дышала прерывисто. И он почувствовал, что у ее губ появился новый привкус — они стали солеными. Это был вкус… Дыхание у него перехватило, он поднял голову и открыл глаза. Слезы.

Глаза ее были закрыты, и слезы бежали по раскрасневшимся щекам, стекая к измятым, припухшим губам. Его словно ударило в грудь. Он не мог дышать. Сознание, что он совершил насилие, что внутри его еще жив и ворочается, свиваясь кольцами, гнев, наполнило его ужасом. Боже всемогущий! Что он наделал?

Он выпустил ее. Воздух с трудом проникал в его легкие, словно горло ему сжимала чья-то мстительная рука.

— Ч-Чарити…

Она сделала один нетвердый шаг назад. Глаза ее были темны и полны неслыханной муки. Он обрушил на нее всю свою страсть и весь свой накипевший гнев, как будто она была виновата в том, что он любит ее и хочет ее, и в том, что она его не любит и не хочет. Он причинил ей боль и обидел ее.

— Я не выйду за тебя, — выговорила она наконец хриплым шепотом, отступая к двери. — Если ты питаешь хоть какое-то уважение к моей бабушке… и ко мне, ты уедешь из Стэндвелла сегодня же… сейчас же.