Рейн поехал прямо к своему дому на фешенебельной Сент-Джордж-сквер. И к крыльцу имел несчастье подъехать именно в тот момент, когда гости его соседки, графини Суинфорд, выходили из соседнего дома. Он натянул вожжи, и забрызганная грязью двуколка остановилась возле кованой ограды его дома, выстроенного в палладианском стиле.

Почтенная графиня прожила с ним бок о бок три года. И за все это время царственная дама ни разу не удосужилась нанести ему визит вежливости, равно как и принять его самого, что не мешало ей, впрочем, принимать у себя буквально весь Лондон едва ли не каждое утро. И вот теперь гости неприступной соседки получили возможность вдоволь полюбоваться на его жалкий экипаж и наемных кляч, на его мятый сюртук, весь в зеленых пятнах травы, отросшие волосы и нечищеные сапоги. Когда он выбирался из двуколки, а потом, опираясь на трость, ковылял к крыльцу, ему казалось, что сам воздух гудит от пересудов о нем.

Миновав деревца в кадках и цветочные клумбы, украшавшие маленький садик перед парадной дверью его дома, он поднялся по ступеням элегантного крыльца к колоннам полупортика и остановился на верхней ступени перед белыми входными дверями, ожидая, что они отворятся перед ним.

Но двери не отворились: видимо, и старший лакей, и дворецкий отлучились со своих постов. И вот он на глазах всего высшего света стоял на ступенях собственного крыльца перед закрытой дверью, как незваный гость, как жалкий проситель! Лицо его побагровело, раненая ягодица разболелась. Гнев закипел в нем. Наконец он, умирая от унижения, схватил дверную ручку, открыл дверь сам и влетел внутрь, думая только об одном: ну и устроит он сейчас выволочку кое-кому!

Он захлопнул за собой массивную дверь, в раздражении грохнув ею, и замер. Прямо перед ним высилась гора саквояжей и ящиков. Вся его просторная, с потолком-куполом передняя, с изогнутой лестницей красного дерева и хрустальной люстрой, была забита чьим-то багажом. Ошеломленный, он сделал несколько шагов, едва не споткнулся о небольшой кожаный саквояж, валявшийся на отшибе, и тут услышал громкий, скандальный и стремительно приближающийся голос.

В следующую секунду в переднюю ворвалась коренастая, грозного вида старуха в сером шелковом платье, с красной, как кирпич, физиономией. Старуха немилосердно орала на Эверсби, дворецкого, который бежал с ней ноздря в ноздрю. Брокуэй, старший лакей, и Эдвард, младший лакей, молча таращили глаза из дверей. Рейн набычился.

Леди Кэтрин Остин, вдовствующая виконтесса Оксли, обернулась к внуку, одарила его свирепым взглядом и изволила приказать:

— Вели своему болвану, чтоб немедленно отнес мой багаж наверх. Не целый же день ему в передней валяться!

— Ваше сиятельство! — Эверсби метнулся к хозяину, но замер на полдороге, приметив его расхристанный наряд и трость, служившую подпоркой. — С вами все в порядке, ваше сиятельство? Мы получили ваше письмо и ждали вас не ранее чем через неделю…

— Мое выздоровление пошло быстрее, чем ожидалось. И я решил вернуться домой пораньше. — Рейн рад был нелепому разговору с дворецким: это давало возможность справиться с шоком, в который поверг его неожиданный приезд его царственной бабушки. Непросто было переварить тот факт, что бабушка решила-таки удостоить визитом его скромное жилище.

Он покосился на груду багажа и мысленно отметил, что визит будет не из кратких. Он поднял глаза на бабушку и увидел, что старуха пылает яростью: как это он посмел беседовать с дворецким, прежде чем поприветствовать ее! Рейн с раздражением подумал, что это упущение ему еще припомнят.

— Ты просил меня приехать погостить, и я решила удовлетворить твою просьбу, Оксли.