Он знал, какой разрушительной силой могут быть суеверия; ему случалось видеть примеры еще на Барбадосе. Бывало, что слепая вера в местные предрассудки, в сочетании с тропическими болезнями и природными бедствиями, ураганами например, губила целые семьи, обычно коренных жителей, но бывало, что и плантаторов… так сошел в могилу его отец. И если бы не природный скептицизм и не врожденное упрямство, и сам он вполне мог бы подпасть под власть суеверий.

Безумный гнев охватил его. Мысль о том, что его нежная, сострадательная Чарити взваливает на себя вину за все происходящие несчастья и отказывает себе в общении с теми, кого любит, дабы защитить их от себя, ранила его в самое сердце. Она заслуживала, чтобы ее любили и лелеяли, была достойна счастливой и радостной жизни. И он не он будет, если не обеспечит ей такую жизнь.

И если ради этого ему предстоит выдержать битву с ее страхами и суевериями, то пусть будет так! Для Бульдога Остина сражения были не в новинку. Он знал, с чего следует начать.

Чарити, босая, стояла возле кровати, готовясь лечь спать, и смотрела на груды коробок, штуки сукна и тканей, на множество перевязанных тесьмой свертков — свидетельство щедрости Рейна. На деревянных вешалках висели полунаметанные платья и спенсеры, из блестящего атласа, мягкого муара, шитой шелком дивной парчи. При виде этой роскоши у нее еще тяжелее становилось на сердце, потому что она никак не могла отблагодарить мужа за подарки, не навлекая на него несчастья.

Она сняла старенькое муслиновое платье, развязала тесемки нижней юбки, скинула ее. Пальцы ее потянулись к шнуровке корсета…

— Чарити! — раздалось за дверью. — Открой, Чарити!

В голосе мужа звучали чувственность и властность. Она поняла, что больше он не станет терпеливо сносить ее отказы и капризы. Сердце ее болезненно сжалось, потом учащенно забилось, а он все колотил в дверь и требовал, чтобы она вышла… или его впустила. Она не могла даже ответить — голос не повиновался ей — и лишь пятилась, не сводя глаз с двери, сжимая в руках нижнюю юбку. Итак, то, чего она так страшилось, наступило.

Он перестал дубасить в дверь, но тишина напугала ее еще больше. Безмолвие казалось бесконечным, и нервы ее натянулись до предела. Вот сейчас эта дверь разлетится в щепки. Но в оглушительной тишине раздался только скрежет металла, затем щелчок. Ключ, торчавший в замке с ее стороны, упал с тихим стуком на пол, и дверь распахнулась.

Рейн прислонился плечом к косяку. Его огромное тело заполняло почти весь дверной проем. В руке он держал целую связку ключей.

— Двери в этом доме очень крепкие, — заметил он, выразительно покосившись на дюймовой толщины дубовую дверь, с которой он только что сладил столь цивилизованным способом. Он покачал связкой звякающих ключей. — А я не люблю, когда то, что принадлежит мне, оказывается вне моей досягаемости. — Голос его стал низким, рокочущим.

Он смотрел на нее из-под полуопущенных век глазами собственника. Взгляд его скользил по ее плечам, груди, спускался к талии и бедрам. Весь его вид ясно говорил: и к ней у него есть запасной ключик.

Вдруг одним гибким движением он сунул ключи в карман, оторвал плечо от косяка и шагнул к ней.

— Нет-нет, — пролепетала она с трудом, как если бы рот у нее был забит ватой. — Ты не можешь…

— Да нет же, могу, ангел мой. — Он отнял у нее нижнюю юбку, которую она судорожно сжимала в руках, и подхватил ее на руки.

— Отпусти меня сейчас же! Я же сказала. Еще два дня! — Она забилась изо всех сил, пытаясь высвободить колени, но он только сильнее прижал ее к себе и зашагал по коридору к своей спальне.