Я понимаю, что из за своих вечных литературных аллюзий могу показаться синим чулком или бессердечным наблюдателем. Но я никогда ни с кем ими не делюсь. Да мне и не с кем здесь об этом разговаривать. В таком месте важно держать при себе свои мысли и поменьше носиться со своими чувствами. Здесь нельзя жалеть ни себя, ни других. Но иногда я отступаю от этого золотого правила. Сейчас был как раз такой случай.

Дженнифер Спенсер выглядела на пять лет старше, и у нее было такое выражение лица, словно она увидела что то ужасное. Впрочем, так и было. Она же побывала в карцере. Когда Спенсер заходила в библиотеку в последний раз, я читала отчет «ДРУ Интернэшнл» и у меня случился сердечный приступ. А она пыталась помочь мне. Теперь мы поменялись ролями.

– Мовита просила меня поговорить с вами, – сказала мне Дженнифер, подойдя к моему столику. – У вас сейчас есть время?

Я улыбнулась. Хотя она и отведала ужасов тюрьмы, но еще не поняла, что слово «время» здесь бессмысленно. В тюрьме самая страшная пытка – скука. Часы тянутся за часами, время растягивается до бесконечности.

– Есть, – серьезно ответила я.

Спенсер понизила голос:

– Мовита рассказала мне о плане «ДРУ Интернэшнл».

– Я знаю.

С тех пор как я прочла этот ужасный отчет, я не спала спокойно ни одной ночи. И ни разу не поела с аппетитом. И даже дышала с трудом. Я несколько раз звонила сыновьям, но боялась открыто говорить о приватизации тюрьмы: наши разговоры записываются и выборочно прослушиваются. В любом случае Брюс был в Гонконге, а Тайлер – в Лондоне. Они оба обещали прийти ко мне, как только вернутся.

Между тем Дженнифер явно была чем то смущена.

– Мовита хочет, чтобы я помогла…

– Я знаю, – снова повторила я, чувствуя, что ей не хочется даже говорить на эту тему.

– Но я не уверена, что я должна это делать, – наконец призналась Спенсер.

– Я понимаю, – ответила я, давая своим тоном понять, что совершенно этого не понимаю.

Никто так не чувствителен к отрицанию в любой форме, как я. Тридцать лет своего замужества я прожила в атмосфере несогласия. А здесь, в Дженнингс, я долгие годы ни во что не вмешивалась. Впрочем, нет, когда я поступила в тюрьму, я пыталась учить женщин читать и даже организовать какие то курсы, но уже давно отказалась от этого.

Я заметила, что Дженнифер Спенсер смирилась с тем, что ей придется сидеть в тюрьме – хотя бы какое то время, – и поэтому не хочет быть ни в чем замешанной. Она не собиралась участвовать в заговорах со своими товарками по несчастью, и я ее прекрасно понимала. Но, к сожалению, она была нам нужна. Я знала свою роль и вступила в игру.

– Вы можете это обдумать, – мягко сказала я. – В конце концов, здесь вам все равно больше нечего делать.

Дженнифер опустила глаза.

– Не в этом дело. Вы знаете, где я была на прошлой неделе?

– Да, я знаю. И прекрасно знаю, что такое карцер. – Я заметила, что заинтересовала ее. – Боюсь, что у вас обо мне сложилось ложное представление. Наверное, это из за того, что я была директором школы, а теперь – почтенный библиотекарь, пусть даже в тюрьме. Но когда я сюда попала, я так часто оказывалась в яме, как здесь это называется, что меня прозвали «Баба Яга, которая живет в карцере».

Спенсер смотрела на меня с удивлением.

– Не может быть! А что вы делали? И как вы это выдержали?

– Даже не знаю. Наверное, как то приспосабливалась. И для меня в яме было не хуже, чем наверху. Мне было над чем подумать.

Я посмотрела на нее и улыбнулась.