Как, разумеется, не уверена и в том, что они ей не понравились.

Она еще больше выпрямила спину, вздернула подбородок и свысока посмотрела на него.

— Что ты забыл здесь, любезный?

— Я., как бы сказать… — протянул разбойник. — Я прибыл со своими людьми сдаться на милость леди Корделии Гэллоуглас во исполнение воли того, кто разбил нас в сражении.

— Неужели? — Корделия изо всех сил старалась изобразить ледяное спокойствие. — И как же его зовут?

— Эх, миледи, вот этого он нам не поведал! — посетовал атаман разбойников. — Назвался рыцарем, уповающим заслужить снисхождение дамы сердца, а имя, сказал, никому не откроет, пока не добьется ее благосклонности.

Глаза Корделии округлились. Такой лирический порыв был совершенно не в духе Алена, но рассказ о нем, слетевший с губ стоявшего перед ней мошенника, вкупе с его поднятыми бровями и понимающей усмешкой, вызвал в ней странный трепет.

— Да ну! И ты, любезный, шел всю ночь, чтобы сообщить мне это?

— Увы! Пришлось, ведь гномы не давали нам отдыхать.

Всякий раз, когда мы пытались остановиться или присесть более чем на пять минут, они давай нас щипать да кусать.

Корделия задумалась, пытаясь сохранить суровость во взгляде.

— Мне следует вас пожалеть, если… — она не стала называть имени Алена, сама не зная почему, — ..если молодой рыцарь, о котором ты говоришь, обошелся с вами так жестоко.

Какое же злодеяние вы сотворили?

— О, всего-навсего попытались забрать у бедного возницы его добро, — признался разбойник, силясь изобразить на лице раскаяние.

— И обесчестить его жену, — пискнул тоненький голосок рядом с Корделией.

Она изумленно уставилась на разбойника:

— Да как же вы осмелились, сударь?

— Ax! — вздохнул разбойник, само воплощение раскаяния. — Я бы удержал своих негодяев! Но прежде надо было смирить ее мужа и убедиться, что она не бросится ему на помощь.

Корделия не могла сдержать свое возмущение:

— Вы, сударь, заслужили каждый укус и каждый щипок, доставшиеся вам от эльфов, и, не сомневаюсь, куда большего.

Возможно, мне следует и самой добавить какую-то кару!

Атаман разбойников в страхе попятился. Он имел некоторое представление о том, на что способна Корделия, если ей вожжа под хвост попадет, и собрался с духом, готовый отразить телепатическую атаку.

Глаза Корделии расширились: она ощутила вторжение в свое сознание.

— Да ты чародей!

Из-за спины атамана донесся недоверчивый ропот. Он бросил взгляд через плечо на своих людей, пожал плечами и посмотрел на Корделию:

— Я не собирался выставлять это на всеобщее обозрение, миледи, однако ты права — я чародей.

— Постыдись, сударь! Чародей, да еще, судя по речи, благородного происхождения! Тебе от рождения дарованы и положение, и способности, а ты надругался над ними, нападая на слабых, хотя в силу происхождения своего обязан их защищать! — неистовствовала Корделия.

— Я и сам это знаю, миледи, — понурил голову атаман разбойников. — Я думал посвятить свою жизнь защите тех, кто не может сам за себя постоять, хотел использовать свои дарования на всеобщее благо, но обстоятельства сложились иначе.

— Обстоятельства?! Нет уж, объяснись! — резко оборвала его Корделия. — Какие такие обстоятельства могут отвратить дворянина от выполнения долга? — Она покраснела от ярости, вдруг поняв, что делает этот негодяй. — Да ты пытаешься вызвать у меня сострадание! Не обольщайся, сударь, меня не так-то легко одурачить! Но что же мне с вами делать? — Она прищурилась.