Нимит кивнул:

— Это потому, что у него отняли голову, а потом вернули.

— И для чего?

— Он был ангакок, то есть шаман. Ангакок имеет право забирать и даровать жизнь. И сам может воскресать из мертвых. Лишь удар в горло способен его прикончить.

Хэнли нахмурилась:

— Зачем же было убивать святого человека?

— Остается только предполагать, — отозвался Нимит, присаживаясь на корточки рядом с останками. — Шаман обычно был самым неуживчивым членом племени. Он был сосредоточен на себе, его посещали галлюцинации и мучили обмороки. В общем, типичный невротик, а порой и шизофреник. И уж во всяком случае, плохой охотник. Тем не менее окружающие его терпели. Шаман знал то, чего не знали другие. Он обладал таинственной властью над вещами.

— Например?

— Мог изрыгать предметы, вязать ртом узлы на веревке, чревовещать, втыкать нож в собственную плоть, не теряя ни капли крови. Мог летать, глотать пламя, превращаться в любого зверя, вытягивать недуг из больного. Мог предсказывать будущее. Мог залететь на луну, опускаться на дно моря. Моги проходить сквозь скалу. Мог вызывать демонов и беседовать с мертвецами.

— Как племя относилось к шаману?

— Говоря современным языком, потребительски. Его — в отличие от дурачков, которые тоже считались ясновидящими — терпели до тех пор, пока он мог договариваться с мертвыми.

— Договариваться с мертвыми?

— Да. Его самой важной работой было договариваться с мертвецами. — Джек пристально посмотрел на Хэнли. — Белых не слишком беспокоят трупы, вы, скорее, боитесь умереть сами. Иннуиты не боятся смерти, но они испытывают ужас перед мертвецами. Для них очень важно умиротворить мертвых, иначе те из зависти навлекут на них голод или бурю. Шаман должен любым способом успокоить мертвеца, он посредник между светом и тьмой. Но он подвергается риску. Если ему не удается подавить зло, то оно овладевает им. Злой дух — илисиитсог — переселяется в шамана и принуждает корчиться. Когда такое случалось, деревня изгоняла шамана, а чаще убивала подобным способом.

— Отрубая голову?

— Да. Чтобы он не обернулся животным, не заразил охотника, который его поймает, падучей болезнью.

— Значит, они убили его в целях безопасности, — заключила Хэнли, опускаясь на колени около мумии.

— По всей вероятности. — Черные глаза Нимита изучали Хэнли. — А потом похоронили как почетного члена общины. Он был великой силой в их жизни. Которой боялись. И которую почитали.

— Откуда тебе знать?

Нимит указал на мертвеца:

— Посмотри, как дорого и красиво он одет. Куртка сшита из медвежьей шкуры, капюшон с песцовым мехом. Глаза накрыты светло-голубыми раковинами. Переливчатая вышивка на головном уборе выполнена морскими ушками. А мешочек! На нем венецианские бусины. Теперь такую ерунду купишь в любом универмаге, а в те времена на одну большую синюю бусину можно было выменять сани, собачью стаю и полдюжины песцовых шкур.

— А почему у него шапка наполовину светлая, наполовину темная?

— Потому что он принадлежит наполовину нашему миру, наполовину миру духов.

Хэнли склонилась над мертвым шаманом. Почувствовав на себе взгляд Нимита, она пожалела, что под глазами у нее залегли темные полукружия. Желая переключить внимание Джека, Хэнли перевела камеру выше и спросила:

— Надпись на мешочке сделана кириллицей?

— Ага.

— Алеуты до сих пор ею пользуются?

— Нет, дети читают и пишут по-английски.

— А что в мешочке?

— Возможно, кости для гадания.