— Кром и сталь! — разнесся боевой крик над ареной. Потом крик перешел в нечто нечленораздельное, дикое и неописуемое, как сама природа. От этого звука стыла кровь в жилах, волосы вставали дыбом, холодный пот выступал на лбу. То был боевой клич диких киммерийцев, забывших обо всем, даже о собственной жизни, объятых единственно жаждой крови и разрушения!..

Титаническим ударом щита Конан поразил высокий, как крепостная башня, щит изумленного Мареля. Парализованная от боли рука аквилонца уронила щит, и тот с треском обрушился на плиты. Варвар тоже отбросил свой. Теперь двое противников стояли один против другого, с мечами, крепко схваченными мускулистыми руками. Лишь миг затишья — и опять столкновение! Пучок страусиных перьев со шлема великана медленно полетел вниз, умело отсеченный могучим киммерийцем!

Взбешенный Марель потерял способность контролировать себя. Над ним, над великим воином, издевались!.. Он замахнулся во всю свою мощь.

Дождавшись именно этого момента, Конан отступил в сторону и коротким уларом задел шею закованного в железо колосса. Острие его меча окрасилось кровью.

Марель отскочил назад. Левая его рука отпустила рукоять меча, стряхнула на землю железную перчатку и протиснулась между шлемом и броней. Изумленным взглядом аквилонец посмотрел на собственную кровь. С диким ревом замахнулся он правой рукой, метясь в незащищенную шлемом голову киммерийца.

Изящным финтом Конан нырнул под сильный, но не рассчитанный замах. Окровавленное острие его меча, с властным взвизгом рассекло воздух и впилось в тело Мареля.

Не выдержал выкованный в Тарантии наплечник, не выдержала и закаленная в сотнях боях и поединках человеческая плоть.

Железо, кости, мускулы и сухожилия отступили перед хорошо наточенной сталью.

Тело аквилонского воина все еще держалось на ногах, а отсеченная вместе с правым плечом и рукой голова свалились на арену. Мощные струи крови облили Конана. Потом тяжелые доспехи и все еще сопротивляющееся смерти тело в них с грохотом последовали за головой.

Непобедимый Марель лежал, вытянувшись во весь рост, на кровавой арене. Даже рассеченный надвое, его труп выглядел огромным и устрашающим. Над ним возвышалась мрачная фигура победителя. Окровавленный, в разодранной кольчуге, застывший с длинным мечом в руке, готовый к новому, разящему удару! Волчий огонь в его глазах медленно угасал.

— Кром! Прими еще одного слугу в мрачные свои владения! Хотя вряд ли он тебе будет полезен!

* * *

Никто не может описать эйфорию, обхватившую трибуны. Зрители орали от восторга и опьянения, хлопали в ладоши, стучали ногами.

— Конан! Конан Непобедимый! — разносилось, как гром, над толпой. Даже и сдержанные заморийские аристократы включились во всеобщее скандирование.

Единственно победитель и его жертва сохранили ледяное спокойствие. Один, успокоенный навсегда зловещей утешительницей воинов — смертью. Другой — неся в руке пучок страусиных перьев со шлема Мареля, поднимался по лестнице к королевской ложе. Конан опустился на одно колено перед старым владетелем Заморы. Заиграли трубы, и трибуны утихомирились.

Король Озрик поднялся и подождал, пока утихнет и последний шум. Заговорил торжественно:

— Я рад, Конан из Киммерии, во второй раз возложить на твою голову лавровый венок! Уверен, что я никогда не награждал более достойного мужчину и бойца, чем ты!

— Примите Ваше величество, от меня, в ваше хранилище редкостей, этот пучок перьев! Гордому павлину, который похвалялся своей непобедимостью, они уже не нужны!

Более чем довольный, король Озрик снял с пальца перстень с великолепным бриллиантом и положил его на ладонь Конана.