- Хлопец, выходи! - позвал дед Микита, не обращая внимания на слова Зойки. - Та не ховайся, усе знают, что ты тута.

Не отодвигая ширмы, чтобы не засветить Пеху, Рей покинул свое убежище и присоединился к участникам очередного спектакля среди жильцов «Вороньей слободки».

- Ты и вправду оставь бабулю в покое, - сказал Рей, лихорадочно соображая, чтобы значило столь раннее вторжение деда Микиты в комнату Зойки. - Иначе ей кранты.

Рей, как и остальные соседи, хорошо знал, что если у Зойки квартирует очередной сожитель, то лучше ее по утрам не трогать. И уж тем более никто даже не пытался потревожить Зойкин сон спозаранку.

Однажды Зойку по какой-то пустяковой причине (кажется, это была очередная кухонная разборка) разбудил ни свет, ни заря Хайлов. После этого он ходил с синяком на скуле две недели.

Хорошо еще, что старый электрический утюг, который летел ему в голову, просвистел в миллиметре над макушкой, задев по физиономии лишь шнуром с вилкой…

- Во! - воскликнул дед и подтолкнул Чучареллу к дивану. - Предательница!

- Ты это о чем, дед? - поинтересовался Рей.

- Дак она хотела тебя в ментуру сдать. Полночи под Зойкиной дверью проторчала, усё подслушивала. А тады начала звонить. Добрэ, шо у меня седни бессонница…

Телефон в коммуналке был один на всех. Конечно, времена теперь были другие, и «Воронью слободку» могли телефонизировать в два счета и без всякой очереди, но народ в ней собрался и бедный и чересчур прижимистый. Так что на прокладку телефонного кабеля и установку личных телефонов раскошелиться никто не пожелал.

Впрочем, Рей подозревал, что его соседи сделали это с другим, более коварным, умыслом. Единственный телефон в «Вороньей слободке» служил катализатором ссор, без которых ее обитатели уже не мыслили свое существование. Каждодневные склоки являлись для всех чем-то вроде наркотика, моральной подзарядки.

Закоперщицей в таких делах была Чучарелла. Она зорко наблюдала за соседями, и едва кому-нибудь из них требовалось срочно позвонить, как старуха мгновенно срывалась с места с завидной для ее лет прытью, и, очутившись возле телефона первой, начинала трезвонить всем своим приятельницам, которых насчитывалось, как минимум, полгорода.

Естественно, свара становилась неминуемой.

- … Я, значится, ухи насторожил, - продолжал Микита, - бо ейную подлюжью натуру давно знаю, и слышу, шо она бубнит в трубку «Милиция, милиция!» и твое, хлопец, имя называет. Ну, думаю, бисова душа! Своих закладывает. Тут я уже не выдержал. Убил бы, будь моя воля!

- Спасибо, дед, - растроганно сказал Рей. - За мной не заржавеет. Что же ты так, Филипповна? - повернулся он к дивану, где, массируя горло, пыталась отдышаться испуганная Чучарелла. - Нехорошо…

- Я это… Ну, не подумала… - проскрипела в ответ старуха.

- Ой, брешет… - Дед Микита хотел сплюнуть со злости, но, покосившись на Зойку, воздержался. - Не верь ей, сынку. У нее язык как помело.

- А я и не верю, - сказал Рей, недобро глядя на Чучареллу сузившимися глазами.

- Прости меня, Бога ради, старую дуру! - вдруг бухнулась на колени испуганная старуха. - Бес попутал. В телевизоре о тебе говорили… что ты убивец. Вот я и решила… позвонить. Прости…

- Подумаешь, москаля убил… - Дед фыркнул. - Их ще багато. Молодец, хлопец. Нэхай не лезут, куды их не просят. Совсем обнаглели - газ не дают, за бензин денег не сложат, флот из Крыма не уходит… - Микита по устоявшейся привычке к каждодневным полемическим баталиям полез в политику.

Он принимал Рея за своего, так как считал его чистопородным латышом. Микита совершенно не сомневался, что дед Рея тоже бегал по лесам и сражался с комуняками.