Я почувствовала слабое пожатие ее руки, пожала в ответ ее руку, и в это время подумала, что Мэй-Анна Ковакс совершила в своей жизни роковую ошибку, но у нее нашлось мужество это признать. Она, страдая, ждала нас и решилась, пусть и в последние минуты жизни, разрушить легенду о Марион Стрит ради того, чтобы восстановить справедливость.
– Ты хороший человек, Мэй-Анна, – сказала я. – Я сделаю все, как ты хочешь.
Мэй-Анна закрыла глаза и содрогнулась от острой боли, пронзившей ее, и сделала слабый знак рукой в сторону доктора, что означало просьбу поскорей сделать инъекцию обезболивающего. Через несколько минут после укола она заснула.
Эдди Баум подошел к ее постели и поцеловал ее в щеку, а потом покинул комнату. Мы с Виппи Берд встали и сняли наши пальто.
– Она еще понимает, что мы здесь? – спросили мы у врача.
– Не знаю, может быть, да, может быть – нет, – сказал он. – Но вы можете еще посидеть здесь, если хотите. Люди способны слышать голоса, иногда даже находясь в беспамятстве.
Мы с Виппи Берд просидели у постели Мэй-Анны весь остаток дня и всю следующую ночь, все время держали ее за руки и говорили о Джекфише Куке, со смехом вспоминая его первоапрельскую шутку.
– Не слышала, чтобы ты в жизни громче хохотала, чем в тот день, Мэй-Анна, – сказала Виппи Берд. – Поделом нам с Эффой Коммандер, набитым дурам!
Мы вспомнили и случай на плоту и сказали, что, если бы она тогда не получила тухлым помидором в лоб, Бастер никогда бы не стал чемпионом.
Еще Виппи Берд обратилась к сиделке: «Не будете ли вы столь любезны принести нам по чашечке кофе?», и мы обе расхохотались, а после этого сразу разревелись.
Мы говорили о голливудских знаменитостях, которых видели в этом доме на нашем прощальном вечере, хотя и не упоминали Риди, и я сказала:
– Благодаря тебе, Мэй-Анна, мы с Виппи Берд видели самых знаменитых людей мира и даже говорили с некоторыми из них. Если бы не ты, мы бы с ней так и остались двумя провинциальными чухами, которые никогда в жизни не вылезали из своей дыры.
– А мы и остались такими, – сказала Виппи Берд.
– Ну и ну! – рассмеялся доктор из угла. – Интересная у вас, девчонки, манера разговаривать, что у вас, что у нее – у Марион Стрит. Словно вы все трое – одна хулиганская компания.
– Точно так, сэр, – ответила я. – Мы – «несвятая Троица».
– Знаете, сэр, она даже один раз хотела уйти в монастырь, – сказала ему Виппи Берд. – Представить себе не могу, что бы случилось, если бы до этого дошло, – сказала она, повернувшись к Мэй-Анне.
– Бастер Макнайт перерезал бы себе глотку, и тем, что ты пошла в бордель, ты спасла его от самоубийства, а его душу от ада, – сказала я.
– И свою тоже, – добавила Виппи Берд.
– Она увидит Чика и Пинка раньше нас, – сказала я Виппи Берд примерно в три часа утра.
– И Мэйберд тоже, – ответила Виппи Берд.
Я улыбнулась при этой мысли.
Мэй-Анна умерла на рассвете.
На панихиду мы с Виппи Берд не пошли, потому что это были похороны Марион Стрит, а не нашей подруги, и нам невыносимо было видеть фоторепортеров и всех этих обезумевших поклонниц почившей кинозвезды, ведь и так уже в эти дни не было никакого житья от совершенно незнакомых людей, которые толпились возле ее особняка или названивали ей домой. Луэлла Парсонс написала, что в ту ночь «небесные звезды засверкали ярче, потому что их земная сестра вознеслась к небесам». «Какая чушь!» – воскликнула в ответ на это Виппи Берд и была, как всегда, права. |