Пока они ждали Чика, комик отпустил несколько шуток по поводу того, что у Мэй-Анны есть свой солдат в каждом порту. «А в этом целых два», – ответила она, в то время как Чик уже взбирался на помост. Его она тоже обняла и расцеловала, а потом представила его зрителям, сказав, что это муж другой ее лучшей подруги. «Эх, да если бы вы могли видеть, – сказала она, обращаясь к солдатской аудитории, – каких девчонок эти ребята оставили дома! Настоящих куколок, скажу я вам!» Слушая ее, Чик и Пинк довольно улыбались под бурный и восторженный свист и топот толпы зрителей. Пусть ее слова и были неправдой, но мы с Виппи Берд все равно ей благодарны за ее доброту.

Пинк написал нам, что этот ее приезд в их часть он никогда не забудет, он словно побывал дома, посидел в «Коричневой кружке». Мне стало тепло на сердце при мысли, что она принесла нашим мужьям, которые воевали где-то за морями, кусочек родины. Обсуждая это с Виппи Берд, мы сошлись на том, что, раз уж мы сами не могли туда поехать, хорошо, что хоть она их «навестила». Они провели вместе весь день, Мэй-Анна даже взяла их с собой на ужин, который давали в ее честь офицеры. Пинк писал, что многие из них так хотели с ней встретиться, что притворялись, будто лично с ним знакомы, и даже после ее отъезда они с Чиком еще долго чувствовали особое отношение к себе.

Примерно через неделю после письма Пинка, из которого мы с Виппи Берд узнали всю эту историю, мы получили большой пакет с официальными печатями Армии США. В нем была большая фотография Мэй-Анны в обнимку с Пинком и Чиком и с надписью в углу: «Новая несвятая Троица. С любовью Марион Стрит – Мэй-Анна Ковакс». Мы окантовали ее и повесили над софой в гостиной – ведь это был последний снимок в жизни наших мужей.

Между тем мы с Виппи Берд и Муном жили совсем неплохо. Я начала работать по выходным у Геймера на кухне – делала тесто и пекла пирожки. Заработки там были, конечно, меньше, чем у официантки, где в иные дни только чаевых набиралось до двадцати пяти долларов, но мне хотелось научиться готовить, чтобы, когда Пинк вернется домой, я готовила лучше всех в Бьютте. Кроме того, два вечера в неделю я выполняла у Геймера обязанности распорядительницы зала. Виппи Берд продолжала работать секретарем-машинисткой в компании «Анаконда», так что одна из нас всегда находилась дома с Муном. В дни, когда в школе не бывало занятий, я брала Муна, и мы на машине отправлялись в молочное кафе. Виппи Берд забегала туда в обеденный перерыв, времени у нее бывало в обрез, так что мы с Муном приходили раньше, изучали меню и делали заказ, и, когда она появлялась в кафе, ей сразу же приносили ее обед.

Мун любил это кафе, мы с ним каждый раз обсуждали, что взять для Виппи Берд, и беспокоились, что обед остынет, если она задерживалась, но она неизменно бывала всем довольна. В хорошую погоду мы провожали ее до дверей ее конторы, находившейся сразу за магазином «Хеннесси». Потом мы ждали на улице, пока она появится в окне, чтобы помахать нам на прощание рукой. Заботясь о развитии ребенка, я время от времени водила Муна в кино на дневные сеансы, и каждую актрису-блондинку он принимал за Мэй-Анну. Так мы переживали войну, и все шло нормально до того ноябрьского утра.

Я делала Муну в школу сандвичи с ореховым маслом, и вдруг выяснилось, что хлеб у нас кончился. «Я уже оделась, – сказала Виппи Берд, – а до работы еще достаточно времени, я успею сбегать в булочную и вернуться».

Когда через несколько минут позвонили в дверь, я подумала, что это Виппи Берд забыла ключ, а потом вспомнила, что мы ведь никогда не запираем дверь.