— И что вы будете делать? — спрашиваю я. Какие ответные меры предлагает Программа? Что еще они отнимут от нас?

— Нет, — говорит доктор, — не я. Я, может, и создал Программу, но много месяцев назад потерял контроль над ней. Эта корпорация куплена и проплачена правительством США — и они ожидают результатов.

Может ли Программа быть хуже, чем мы думаем? Неужели это возможно? Риэлм, рядом со мной, молчит, но его опущенные плечи теперь не так уж и защищают меня. Он не хочет, чтобы Артур Притчард видел его лицо. Загадки. Риэлм полон загадок, и я не думаю, что прямо сейчас справлюсь еще с одной.

Что они планируют? — спрашиваю я доктора. У меня в голосе болльше не слышен гнев, его сменил страх.

— Обязательное прохождение, — отвечает доктор Притчард. — Все, младше восемнадцати лет, должны пройти Программу. Это значит, что еще до окончания школы каждый человек будет стерт и воссоздан заново — как примерный, послушный индивид. Всем довольный. Целое поколение будет потеряно — так же как, я уверен, вы, мисс Слоан, чувствуете себя сейчас.

Обязательное прохождение для тех, кто даже не в депрессии — это как промывка мозгов. Какая-то безумная, извращенная версия утопии. Общество никак не позволит этому случиться. Верно?

Доктор продолжает.

— Программа хочет начать новую политику. Они показали свою стопроцентную эффективность, доказали, что их превентивные меры работают. Так что теперь всех, младше восемнадцати лет, изменят — к лучшему или к худшему — помимо их воли. Подумайте, что они смогут сделать, обладая такой властью, — говорит он. — Подумайте, что они смогут сделать с обществом, которое не обладает никаким опытом, не учится на ошибках. Люди, не способные ничего связатьвместе.

— Тогда остановите это, — говорю я с нажимом. — Если вы расскажете правительству о том, что по-настоящему происходит в Программе, они положат этому конец.

— И здесь у меня возникает дилемма, — говорит доктор, складывая руки под подбородком. — Как и все, кто работает на Программу, я нахожусь под запретом о разглашении — я связан контрактом, который деает им право забрать мои воспоминания — стереть абсолютно все, если я нарушу соглашение о конфиденциальности. Только они на этом не остановятся — не при моем уровне допуска. Они подвергнут меня лоботомии. В Программе считают, что некоторым возвращенцам и другим, таким, как я, уже нельзя помочь. Когда пациента возвращают в Программу, его подвергают обследованию. И если стирание памяти не подействует, ему делают лоботомию. Это — последняя надежда в остальном безупречной процедуры. Вот как в Программе поддерживают стопроцентные показатели успеха.

Риэлм берет меня за руку, но я едва ее чувствую. Как будто моя реальность расползается по швам.

— И тогда что? — спрашиваю я слабым голосом.

— Личность уничтожается целиком и полностью, и их переводят в закрытые учреждения. Они просто исчезают с лица земли, дорогая. Растворяются в воздухе.

Нет, это слишком жестоко. Слишком жестоко, чтобы быть правдой.

— Как это возможно, чтобы разумное человеческое существо поступало так с другим? Как это может произойти в цивилизованном мире? — спрашиваю я.

— А раньше они так не делали? — спрашивает доктор. — Многие годы назад, когда доктора не знали, как лечить душевнбольных, они проводили шоковую терапию, а в самых тяжелых случаях — лоботомию.