— Всё! За стол. А то все угли сгорят. — Алла вышла уже в длинной юбке, надетой поверх купальника.

Рассевшись, они некоторое время суетятся и толкаются, наполняя тарелки. Сеня скручивает «косяк». По-советски, у него даже есть «Беломор», привезенный из Бруклина.

— Аллочка, ты у Мильки, подлеца, отоваривалась? — Почему саша называет владельца «Дэли», Мильку из Одессы, подлецом — непонятно. Но всем это нравится, все одобрительно смеются на «подлеца».

— Саша, целую неделю я не должна буду его видеть… Там сегодня такое столпотворение жидовок было… — Алла обычно делает покупки сама, и Виктор всегда недоволен: мало купила.

Кроме Веры и Гали, может, Дусика еще, остальные за столом были евреи. Но они делили и подразделяли свое племя. Те, у кого золотые зубы, животы и задницы, картавое «р», кто говорил «вы скучаете за Одессой», — это были жиды. В основном с юга СССР. А москвичи, ленинградцы, люди из Прибалтики — были евреи с высшими образованиями. Нееврейство этих троих прощалось, видимо, потому, что это евреи их выбрали, взяли, приняли. Верке, наверное, еще и за красоту, молодость, талант и за что-то, ею самой не ценящееся.

Когда бы они ни встречались, они всегда ели. Получалось, что еда — это связь, это то, что заполняет паузы, когда нечего сказать… Пожрать, потрахаться, поглазеть, усмехается в уме Верка, думая, что и они с Витькой трахаются, жрут и глазеют иногда в музеях… Она протягивает руку за набитой марихуаной папиросой, и Сеня одобрительно подносит спичку.

— Ал, включи магнитофон, что ли? Музыку какую-нибудь… Верка вот скучает, не ест ничего… Ты и так тощая. Сашулька о твои косточки не стукается? Виктор любит такие «тонкие» намеки.

Дусик выходит из-за стола, отхлебнув пиво. Идет в дом.

— Сень, ты ему скажи, а? Уже третий раз сегодня. Загнется… «Скорую», что ли, вызывать будем? — Витька серьезно смотрит на Сеню и на Веру, блаженно курящую марихуану: — На хуй вы это курите?

— А куда он пошел? — Наивная Галя не знает, что Дусик колется. И ей никто не говорит.

— Галя, не важно… Ты лучше выбери музыку. — Володичка будто оберегает жену.

Остальные относятся к Гале с усмешкой, а Алла с презрением. Встав в позу светской дамы на фоне стеллажей с книгами, Алла говорила: «Она не такой уж лапоть, эта Галя, Верочка. Вот и Володичку на себе женила, хотя его родители образованнейшие люди — были безумно против. И дочка ее уже Володю папой называет. Одета-обута в Беверли-Хиллз. Скоро Володька ей и зубы новые сделает…» Верка обычно думает, что и сама она не на своем месте. Но это, видимо, оттого, что она верит, что сама сможет сделать что-то в жизни. Так она и рассуждает: «Я-то еще думаю, что в жизни что-то произойдет, кем-то я стану, что-то сделаю. Они же будто остановились, уже все сделали и теперь будто живут для детей своих — думая об их будущем, о том, что они сделают…» Им, видимо, все было ясно и определенно. А Веркин единственно определенный статус жены дал хорошую трещину. Как мрамор столика — не склеив, его положили обратно на ножки. И в любой момент он мог упасть с этих ножек, с основы. Их с сашей основа — лень и трусость, слабость тоже могли в один день не выдержать.

Дусик возвращается к столу. Он улыбается, глаза его будто наполнены слезами, блестят. Он садится рядом с Верой, на место саши. Тот, уже поддатый, насаживает куски маринованного мяса на шампуры.