|
Учитывая, что немцы, как я уже говорил, твердо взяли курс на истребление польской интеллигенции, ничего удивительного тут не было. Какой-нибудь художник или актер, да еще, может быть, еврей вдобавок, что его положение при немцах лишь усугубляло. А старинный шляхетский наряд? Ну, мало или у творческих людей безобидных бзиков. Может, он так психологически дистанцируется от двадцатого века, от войны? Иные здешние, окажись они в большом городе в своих кунтушах, тоже, очень возможно, смотрелись бы людьми с легоньким бзиком…
Смотрю я на нее — а у нее в синеглазом взоре присутствует та же легонькая отрешенная мечтательность. Я еще ухмыльнулся про себя: неужели в конце концов и нашу неприступную валькирию Катьку зацепило? Ну, она девушка взрослая, а я ей не отец и не муж… — Интересно, — сказал я. — Каким же это образом он собрался тебе свидание назначать, не уточнял? — спросил я, потому что мне действительно стало интересно. — Подкрадется к лагерю и будет филином ухать? Или где-то под камушком записочку оставит? — Да ничего подобного, — сказала Катя. — Он просто говорил, что каждый день, примерно в полдень, часа два просиживает у родника, и его всегда там можно найти. Нравятся ему тамошние пейзажи… вот и складывается у меня отчего-то впечатление, что он художник, — и посмотрела с явной надеждой. — Так что прикажете, товарищ майор — ни шагу из расположения, или… Я подумал немного и сказал: — Решим так, Катерина свет Андреевна… Поскольку служебных обязанностей у тебя и в самом деле крайне мало, а постоянно сидеть на рации ты не обязана… Да и скука, действительно… В общем, хоть завтра — завтра тебе все равно за шифровками наверх не идти, а связь со штабом, как всегда, вечером. Ступай себе в полдень к родничку и общайся со своим интересным человеком. Только — и это прямой приказ — держись настороже. Хоть кругом тишь, гладь и божья благодать, мы все-таки на войне, да вдобавок, как в песне поется, на чужой сторонушке. Да и этот его наряд старинного шляхтича… В общем, наше профессиональное недоверие не врубай на всю катушку, но включенным держи. И автомат чтоб постоянно был при тебе. Уяснила? — Уяснила, товарищ майор! — воскликнула она с определенной радостью. — Вы не беспокойтесь, меня обидеть не так просто, сами знаете… — Знаю, — проворчал я. — Далее. Встречаться только у родника или идиллически гулять у дороги. В лес не углубляться. Это еще один прямой приказ. — Есть! — отчеканила она браво. — Будет в точности исполнено, товарищ майор! — Вот и ладушки, — сказал я. — Прямой приказ номер три, последний… Когда возвращаешься сверху с шифровками, идешь скорым шагом и ни с кем не останавливаешься пообщаться даже на минутку, ни с твоим «шляхтичем», ни с кем другим. Ясно? — Так точно! — ответила она вполне уставным тоном. — На отлучку тебе отводится не более двух часов. Чтобы мы тут лишний раз не беспокоились. — Есть! — Ну вот, вроде бы все обговорили, — сказал я и вышел из ее палатки. Я не думал, что поступаю неправильно. Нечто вроде короткой увольнительной, если подумать. Ничего страшного, если она поболтает пару часов со своим загадочным «шляхтичем» буквально метрах в трехстах от расположения. Обидеть ее и в самом деле трудновато, не обладая кое-какой спецподготовкой. Ну, а если этот Макс Линдер и питает игривые надежды, то ему, заранее можно предсказать, не обломится. Как до него не обломилось многим другим… На войне, что греха таить, хватало военно-полевых романов, порой романтических, порой — ничуть. |
