Чуть поразмыслив, я здесь не увидел ничего странного, ничего, из-за чего следовало бы встревожиться и встать в охотничью стойку. Наоборот, объяснение имелось насквозь жизненное, ясное и логичное: Катькин эксцентричный кавалер обитал где-то в другом месте. Я уже говорил: в радиусе километров двадцати имелось не так уж мало крохотных деревушек и просто хуторов. Где-нибудь там и обосновался бы человек, хотевший укрыться от немцев. В «центре цивилизации» постоянно жили два полицая, да вдобавок, к бабке не ходи, имелась парочка завербованных немцами стукачей, которые сейчас сидели тихонечко, как мыши под метлой, боясь, чтобы правдочка о них не выплыла наружу. Обязаны были быть. Глухомань глухоманью, но и здесь агентурное освещение немцы должны были наладить. Это как закон природы, понимаете? Независимо от того, кто работает по данной территории, немцы, мы или какие-нибудь бразильцы, агентурная сеть должна быть накинута плотно, без прорех. Не раз мы натыкались и в наших, и в польских освобожденных районах, глухих местечках на немецкую агентуру — да и сами по тому же принципу сплошь и рядом агентуру заводили. Сегодня там тишина, а завтра, чего доброго, объявятся в лесу какие-нибудь черти из нашей обычной клиентуры… То же самое про несомненно затаившуюся здесь пару-тройку немецких информаторов говорил и Ружицкий еще до того, как мы сюда приехали. Одной из поставленных перед ним задач как раз и было поручение агентуру эту вычислить и взять за кислород…

А эта его одежда… Парень, Катя заверяла, ничуть не похож на чокнутого, а значит, при немцах ни за что не стал бы разгуливать в этом своем наряде — бросался бы в глаза, как монах в борделе, пошли бы разговоры… Вот когда немцев отсюда вышибли и стало ясно, что навсегда, он, надо полагать, и начал гулять в шляхетском кунтуше — в точности как Богусь, который свою конфедератку и медаль во время оккупации где-то искусно ховал, а после ухода немцев тут же нацепил. Наверняка наш «шляхтич» тоже так поступил — а времени после ухода немцев прошло не так уж много, не успел примелькаться и стать предметом для вечерних пересудов в корчме. В особенности если, вдобавок, старался особо не светиться по людным местам, гулять по лесам…

В общем, все складывалось ясно, логично и жизненно. А потому я назавтра около полудня со спокойной совестью словесно выдал Катьке увольнительную на два часа, еще раз наказал прихватить автомат, держать ушки на макушке и по чащобам со своим кавалером не шастать. Она пообещала исполнить все в точности и ушла к роднику, а я занялся обычными делами — то есть маялся от безделья, сыграл с Ружицким пару партий в шахматы, да лишний раз почистил личное оружие. И не испытывал ни малейшей тревоги за Катьку — чутье, знаете ли. Оно есть, и оно частенько вещует — и нет тут ни капли мистики…

Когда срок «увольнительной» истек, я забрался в кузов одного из наших «студеров» — якобы от нечего делать лишний раз проверить казенное имущество. Оттуда, сверху, дорога отлично просматривалась, и я сразу увидел, как из леса, в том месте, где в лесу бил родник, появилась Катя и неспешно направилась к лагерю — ну вот и ладушки, никакого беспокойства, дисциплинированно уложилась в предписанное время, молодец…

И автомат был при ней, и выглядела она, как обычно, разве что в левой руке несла очередной букет, поменьше прежнего, из каких-то белых, смутно знакомых цветов (названия я с ходу не мог припомнить).

Я не стал тут же бросаться к ней очертя голову — к чему? Только отметил, когда она подошла ближе, что лицо у нее отрешенно-мечтательное, и весьма.