Изменить размер шрифта - +
Анжела заплакала. Она первая увидела отца мертвым: выглядел он так, словно был сделан из воска. Тут уж в голос заревел и Адольф. Ему стало страшно. Он так долго мечтал об отцовской смерти, что, когда кельнер прибежал к ним со скорбной вестью, поначалу в нее не поверил. Он был убежден в том, что отец просто-напросто притворяется мертвым. Притворяется, чтобы вызвать сочувствие у родных. В этом убеждении Адольф пребывал, даже когда они всей семьей летели по улицам к «Штайферу». И, лишь увидев бездыханное тело, поверил. Плакал он теперь бурно и непрерывно. Важнее всего для него в эти минуты было замести следы: никто не должен знать, как сильно он желал смерти отцу. Ему казалось, чем горше и дольше он станет плакать, тем скорее убедит Господа, что плачет от горя. (В результате моей продуманной деятельности он уже не сомневался в том, что Господь не спускает с него глаз ни на мгновение, и питал из этого источника свое непомерное тщеславие)

Пятого января, в день похорон, он снова плакал — в церкви. К этому времени, однако же, выдавливать из себя слезы в количестве, способном произвести выигрышное впечатление на окружающих, стало уже непростым делом. Я, в свою очередь, убедил Адольфа в том, что Господь на него не сердится. То есть опять предстал перед ним в образе его личного ангела-хранителя. И хотя мы иной раз искусственно нагнетаем страх наших клиентов перед Господом только затем, чтобы показать им, как Он их на самом деле любит, тактика эта предельно рискованная, потому что, чем лучше нам это удается и чем богобоязненнее становится клиент, тем сильнее вероятность того, что он привлечет к себе внимание Наглых и они обратят свой гнев на нас, дерзнувших имитировать их аутентичность.

Когда однажды я принял образ ангела-хранителя при одном из клиентов, кто-то из Наглых спустил меня вниз с каменной лестницы. Вам трудно в это поверить, но и дух испытывает боль при падении на камень. И хотя тогда я, не имея телесного воплощения, не набил себе синяков и шишек, моя духовная сущность оказалась унижена и, по сути дела, изранена. Железо и камень способны причинять духу невыносимые страдания. Вот почему из железа и камня строят темницы.

Однако не будем отвлекаться от похорон. Мне пришлось обеспечить Адольфа многими показными атрибутами самого настоящего горя. И это оказалось куда труднее, чем заставить его расплакаться при виде отцовского тела. Сейчас, для того чтобы выжать из глаз лишнюю пару слезинок, ему пришлось собрать воедино жалкие клочья тех разговоров с покойным Алоисом, которые не вызывали у мальчика доходящего до тошноты омерзения. Помог тот факт, что Адольфу в общем-то нравилось, как говорит отец, хотя и не нравилось что. Однако прорвать плотину и затопить берега такое воспоминание не могло. Хорошо еще, что Адольф наконец вспомнил, как впервые пришел с Алоисом к Старику, — это заставило его горько расплакаться. Хотя жаль ему было, конечно же, Старика, а вовсе не родного отца.

Так что стенания на виду у всех в церкви имели двойственную природу: Адольф всхлипывал, вспоминая мертвое тело отца в подсобке у «Штайфера», и плакал в голос, задумываясь над тем, как это страшно — умереть, подобно Старику, в полном одиночестве и пролежать никем не найденным несколько недель. Комбинация первого со вторым привела мальчика на грань нервного срыва.

Клара сидела в церкви рядом с Адольфом и с материнской чувствительностью, неизменно включающей в себя нечто телепатическое, вскоре подумала о пчелах. Клара вспомнила о том, как вечерами в Хафельде, пока муж восседал в фишльхамской пивной, разговаривала с его «лангстроттами». Сейчас ей даже пришло в голову, что неплохо бы поделиться горем с единственным ульем, стоящим на заднем дворе дома в Леондинге и с недавних пор пустующим. Конечно, меда из этого улья и раньше хватало лишь на нужды семьи, но тогда, в Хафельде, она по старинному деревенскому обычаю, с которым познакомилась еще в Шпитале и Штро-несе, разговаривала с ульями, как с живыми людьми, сообщая им обо всем, что происходит в доме.

Быстрый переход