— Плохие девочки должны быть наказаны, — зловеще проскрипел я. Голос у меня сел и стал хриплым. Не иначе это от возбуждения и сладкого ужаса от задуманного.

Глава 4

Глава в которой есть телесное наказание, преступление и попытка к побегу. Занимаясь всем этим, герой думает о себе, своих предках, ворует еду и нелепо крадется в темноте на цыпочках как злодей из мультика.

Среди заснеженной Земли Новгородской, стоит терем укрепленный. В тереме том комната, в комнате три красны девицы. И я, не менее пунцовый. На улице ночь и холод, а в комнате жаркое дыхание, женские приглушенные визгии влажные шлепки.

Очень кстати плетка Федюшина пришлось. Хоть я парень молодой, но их ведь аж трое. Мог и не справиться без её «игрушки». Не хватило бы меня на всех троих, чтобы прямо ни одна не ушла как следует не обработанной. У меня ладошки не железные.

Короче, распустил я плетку-семихвостку и как давай их пороть. Нет, ну стегал я не со всей дури, конечно, да и плеточка для красоты сделана больше. Не для укрощения коней. Но все равно, нежная девичья кожа вспучивалась красными следами, девки глухо визжали и пытались уползти. Старшей, все же, больше других досталось. По заслугам. Да и поза у неё была слишком уж удобная. Она пыталась отползти и за бревнышко к которому привязана, за него спрятаться — но я суровой княжей рукой хватал её прямо за булку, возвращал на место, и отвешивал новый карающий удар.

Анфиса, когда дошла до неё очередь, проявила чудеса изворотливости, отчаянно мечась жопкой из стороны в сторону. Вертихвостка. Нескромное мотание воображаемым хвостом её не помогло, у меня на руках были все карты и я бил наверняка. Исследовав границы своей изворотливости и обвиснув бессильно после пары точных попаданий, она приняла судьбу.

Оставив позади два едва слышно рыдающих тела, я обошел кровать и приступил к экзекуции младшенькой. Вдарил прям так хорошо. Не от жопы, конечно, бил, но смачно прям получилось. Лушенька вздрогнула и только как будто еще больше в кровать вжалась. От плетки жопку не прятала, сдавленные визги не издавла. Приняла судьбу, как настоящий самурай, я даже проникся. Я отсчитал ей пять ударов, явно отлынивая. С одной стороны, это оказалось не только приятно, но и утомительно. С другой стороны, меня отвлекали стоны старших сестер. Не так уж и кровожаден я оказался, на проверку. Это плохо, тут так не принято.

Неожиданно, после последнего удара, Лушечка мелко затряслась, по прежнему пряча лицо в мехах, чем сильно меня напугала. Что это ещё у неё там за приступ? Я сел на кровать, наклонился к ней поближе, осторожно повернул её лицо к себе. И обнаружил, что пока я семейными делами со старшими сестренками занимался, она даром времени не теряла и смогла избавиться от кляпа. Об шкуру его, что-ли, скатала. Или так переживала, не важно. Поэтому и не визжала. Боялась, что я сразу же ей новый кляп сделаю. Или вырубить её попытаюсь, а как мы с ней оба знаем, получается это у меня плохо. А фамильяры, как мне помнится, еще сутки будут недоступны, если их вот так жестоко из нашей реальности развоплотить. Действительно, вариант с множественными ударами по голове мало привлекателен. Но так терпеть надо суметь. Вот терпелка и порвалась.

Я с тревогой заглянул Лушечке в лицо. Все еще очень миленькое, хоть и мокрое от слез лицо. Опухшие красные губы, струя слюны из уголка рта и закатившиеся глаза. «Точно приступ какой-то!» — окончательно испугался я. Ща свернет ласты и испортит мне весь заплыв к величию в самом начале — заемная память услужливо подсказывала, что женщинам в этом мире отводилась отличная от мужской, но тоже важная роль. И табу на убийство детей и женщин имело не только нравственно-политические причины, но и вполне физические последствия.

К счастью, испугаться как следует, я не успел. Лушечка вдруг сфокусировала на мне взгляд безумных глаз с огромными, расширенными зрачками и что-то пискнула.