О'Тул и лейтенант, прижавшись друг к другу, сражались из последних сил. По крайней мере трое из отряда шерифа уже лежали на земле. Один наверняка был мертв.

— Откуда, дьявол их возьми, они вдруг взялись? — прохрипел Филип, разъяренный оттого, что их застали врасплох.

— Черт их знает, — с трудом ответил сержант, посылая пулю за пулей в ту сторону, где залегли краснокожие. Те палили не переставая, не давая ему поднять головы. — Сколько их? Я насчитал пятерых, но это только на одном фланге.

— Против меня по крайней мере четверо, причем они над нами.

— А где шериф?

— Он в сотне ярдов слева, но там такой огонь, что он не может головы поднять.

Филип припал к земле, перезаряжая винтовку.

— И как это мы умудрились нарваться на засаду?

— Если выберемся, напомните мне, чтобы я задал этот вопрос нашим разведчикам, — саркастически хмыкнул сержант. Он сам давно уже недоумевал, почему они не заметили следов индейцев. Тут пуля просвистела возле самого его виска, и он, свирепо чертыхнувшись, припал к земле.

Филип выстрелил в ответ, но ураганный огонь краснокожих снова прижал его к земле:

— Похоже, мы влипли в скверную историю…

— Всегда восхищался вашей сообразительностью, — хмыкнул О'Тул, тщательно прицеливаясь, чтобы зря не тратить патроны, которых и без того оставалось мало.

Снова вокруг загремели выстрелы, и они услышали, как один из людей шерифа громко вскрикнул от боли. Кавалеристы были бессильны. Они не могли даже поднять голову, не рискуя нарваться на пулю.

— Надо что-то делать! Нельзя же просто ждать, пока эти краснокожие дьяволы превратят нас в сито! — воскликнул Филип, твердо уверенный, что подобная смерть — позор для него. — Хорошо бы послать кого-то из наших прикрыть нас сверху.

— Хорошая мысль, — одобрил О'Тул. — Только как это сделать, когда мы головы не можем поднять, чтобы не получить пулю в лоб! — Все это было прекрасно, но, увы, невозможно.

— Должен же быть какой-то выход…

Безжалостное солнце немилосердно заливало землю жаркими лучами. Выстрелы не умолкали ни на минуту. Испуганные лошади разбежались, и апачи уже ликовали, представляя, как беспомощные жертвы окажутся у них в руках. Бренд, привязав своего коня в некотором отдалении и никем не замеченный, вскарабкался на самую вершину утеса, откуда мог как на ладони наблюдать картину боя. Затаив дыхание, он не торопился, тщательно выбирая выгодную позицию, откуда можно было открыть огонь. Убедившись, что точно знает, где залег каждый краснокожий, он прицелился и выстрелил… потом еще и еще, каждый раз хладнокровно выбирая намеченную жертву.

Первый же выстрел попал в цель. Пораженный пулей апачи пронзительно взвыл, и люди шерифа обменялись озадаченными взглядами.

— Что за дьявол?..

— Это же Бренд! — завопил О'Тул, бросив взгляд на выступ утеса, который навис над его головой. — Там наш человек, лейтенант! Теперь мы им покажем!

Дикари переполошились. Бренд выбрал отличную позицию, откуда мог перестрелять их одного за другим. Индейцы дрогнули. Теперь уже люди шерифа смогли наконец открыть ответный огонь. Вопли ярости и боли перемежались выстрелами. Начался переполох.

О'Тул, воспользовавшись передышкой, ползком перебрался в другое место. Он уже вскинул к плечу винтовку, собираясь всадить пулю в одного из удиравших, как вдруг острая боль пронизала его руку. Сержант согнулся и ничком рухнул на землю. Заметив это, Бренд почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Ярость сменилась холодной решимостью. Он посылал пулю за пулей в убегавших и, когда ветер развеял клубившийся над полем боя пороховой дым, увидел только троих апачей на лошадях, несущихся во весь опор с поля боя.