Дай нам отдых, Малин.

Ты знаешь, куда везут Туве, куда едет Вера Фолькман.

Они едут к последнему приделу, скоро они прибудут на место, белый фургон уже приближается.

67

А теперь ты должна бодрствовать.

Я свяжу тебя, и ты увидишь, что я буду делать, и если ты увидишь это, то решишься вернуться — тогда в тебе не останется страха, правда?

Моя дорогая сестра.

Я паркую фургон возле спящего монстра.

На улице запах лета, летнего утра, и в этот чудесный день начнется летний сон, мой маленький летний ангел.

Я открываю задние двери.

Ты стонешь — просыпайся постепенно. Ты можешь увидеть мое лицо, это уже не имеет значения, скоро ты перестанешь существовать, и мне кажется, что лицо вообще не имеет особого значения.

Туве щурится.

Снова свет. Значит, я жива? Я все еще жива, мама? Мне кажется, я жива, все тело болит. И кто-то тянет меня, но это не больно, только становится очень-очень жарко, когда меня вытаскивают на солнце.

Вокруг дома.

Серые бетонные дома, пожелтевшая растительность, здания пятидесятых годов, которые я не узнаю и которые вижу вверх ногами.

Я должна убежать.

Прочь отсюда.

Но как бы я ни пыталась, тело не слушается.

Мама.

Вот оно снова появилось, это лицо, но теперь у него есть очертания, округлые женственные формы.

Она передумала.

Снова заносит меня в темноту.

Я звоню.

Звоню еще.

И еще.

Жду, жду — и ты открываешь, видишь меня, пытаешься закрыть дверь, но теперь я сильнее тебя, я сильнее, я вставляю ногу в щель двери, и ты кричишь, когда я вталкиваю тебя в квартиру, сажаю на диван и связываю тебя, твои холодные белые пальцы, похожие на паучьи лапы. Я кидаю на тебя одеяло — ты уже совсем стар, но злость так очевидна в твоих серых глазах, она никогда не исчезнет, папа.

Подожди. Я принесу ее из машины. Пусть она посмотрит, как ты умираешь.

Твои глаза лезут из орбит от страха, словно веки потеряли способность опускаться, и все твое жилье пронизано запахом спирта, мочи и старого немытого тела, но я, как никто, разбираюсь в чистоте, папа.

Подожди меня здесь.

Она тяжелая, я тащу ее на плече, и мне пришлось заткнуть ей рот тряпкой, чтобы она не закричала и не разбудила весь квартал.

Никто не видит меня.

Утренние глаза Финспонга мертвы.

Я закрываю дверь.

«Как долго я просидела так? — думает Малин. — Слишком долго».

Тело — как аккумулятор, вобравший в себя все чувства: тревогу, злость, отчаяние, усталость, ярость и жару. Перегретый мозг бесполезен как мыслительный инструмент, он не может помочь в этой беде.

Асфальт под ней почти горячий.

У Малин не было сил отойти в тень, солнце беспощадно уже в половине пятого утра.

Янне и Зак рядышком сидят в тени, прислонившись к стене склада, и Малин видит, как они собираются с силами перед следующим действием.

Последний акт?

Свен Шёман садится перед ней на корточки.

— Малин, у тебя есть идеи?

От него пахнет кофе.

Голоса, слушай голоса.

Убивает только страсть…

И Малин выпрямляет спину. Догадка пронзает ее, как неожиданный яркий луч, и она вскакивает, кричит Янне и Заку:

— Поехали, я знаю, где она!

Свен отступает в сторону, дает дорогу Малин, и та кидается к машине.

— Поехали, черт вас подери!

Вокруг них все полицейские на мгновение замерли, словно ее отчаянный голос остановил время, заставил всех на мгновение заглянуть в вечность.

— Куда вы, Малин? — крикнул им вслед Свен.

Но она не ответила, не хотела, чтобы они ехали туда всей толпой и наломали дров — если еще не поздно.