– Гляньте, добрые поселяне, что принесла нам эта ночь! Беременную шлюху с большой дороги! – Человек, одетый в зелено-коричневый кафтан из грубого, но добротного сукна, больно ткнул ее носком сапога в бок.

– Вставай, шлюха!

Наташа поднялась. Она едва держалась на ногах, ее руки инстинктивно прикрывали лицо.

– Ну-ка, признавайся, девка! Хотела скинуть свой греховный приплод и навести беду на честный дом? Или же умертвить младенца, плод дьявольского соблазна, а? – кричал лысый толстяк с гнилыми зубами, брызгая вонючей слюной ей прямо в лицо.

Толпившиеся за ним крестьяне глухо ворчали:

– Ничего, ведьма, не вышло у тебя! Седрик, Эльганг! Свяжите ее и доставьте в Кентербери, на двор к архиепископу!

Двое мужчин с тупыми испитыми лицами схватили девушку за руки. Она попыталась сопротивляться.

– Г-гы! – обрадовался тот, что был повыше ростом, и обрушил на ее голову огромный кулак. Утренний свет погас…

– Как твое имя, блудница? – голос крючконосого монаха эхом разносился под сводчатым потолком огромного подвала, освещенного соломенными, напитанными смолой жгутами.

– Элис Рифа, – тихо проговорила девушка, прикованная цепью к стене за железный ошейник.

– Элис Рифа? Беглая ли ты раба, Элис?

– Нет…

– Крестьянская дочь?

– Да…

– Почему же под покровом ночи ты проникла во владения святой церкви и пыталась совершить греховное деяние?

– Я не…

– Отвечай на вопрос!

– Я сбилась с пути…

– Если ты честная дочь добронамеренных родителей, куда ты шла ночью через лес? Только не лги, раны на твоем теле указывают на это!

– Мои родители и жених погибли во время налета на нашу деревню. Я шла в Кентербери…

– Зачем?

– Искать пристанища. Я беременна…

– Ха-ха! – смех монаха звучал зловеще. – Это видно и без твоих признаний. У кого ты надеялась получить пристанище в Кентербери? – он приблизил морщинистое лицо к лицу девушки, приложив ладонь к своему уху.

– Не знаю…

Монах, довольно потирая руки, кругами заходил перед ней.

– Родители мертвы, обрюхативший тебя молодец тоже, в Кентербери тебя никто не знает. Не удивлюсь, если и со стороны твоего женишка в живых не осталось ни единой души. Так?

Загремев цепью, девушка опустила голову.

Монах вновь подошел к ней и, положив руку на вздрагивающее от немых рыданий плечо, мягко сказал:

– Покайся, дитя мое! Святая церковь снисходительна и милостива к грешникам, избравшим стезю покаяния. Поведай мне о прельщении тебя сатанинской силой, о тех богомерзких поступках, на которые враг Господа нашего, – монах истово перекрестился, – подвигнул тебя.

– Но я… Мне не в чем каяться, святой отец…

– Упорство во грехе – тяжкое преступление для христианской души. Но очищение заблудших – наш святой долг. Палач!

Из непроглядного мрака выступила огромная фигура в кожаной безрукавке, распахнутой на волосатой груди. Большая жбанообразная голова с длинными жидкими бесцветными волосами была повязана какой-то грязной тряпицей.

– Пытка водой, палач!

Кат приблизился к жертве, вынул штифт, удерживающий цепь в стенном кольце, и, намотав ее на кулак, дернул. Ошейник больно врезался в нежную кожу девичьей шеи. Упав, Элис Рифа потеряла сознание…

Одетая в несуразное, едва прикрывавшее израненное пытками тело рубище, Наташа босая стояла на скользком деревянном помосте лобного места в Кентербери.