– Ты можешь встать?

Наташа неуверенно пошевелила ногами, открыла глаза.

– Я попробую, – она села в постели. Первое, что бросилась в глаза, – страшные зарубцевавшиеся раны на предплечьях и запястьях. Она вытянула ноги, внимательно осмотрев их.

– Не обращай внимания. Скоро время сотрет воспоминания о твоих ранах. Иди за мной. – Кирилл взял ее руку в свою, подвел к узкому окошку и распахнул его.

Внизу, у подножия высокой замковой башни, шумел и сверкал огнями сплошной поток автомобилей. Неоновые рекламы расцвечивали ночное небо во все цвета радуги. Большой город жил ночной жизнью.

– Как и все, что природа создала безграничным и равнодушным, время не любит менять свои привычки. Оно часто бродит по излюбленным путям, и человек способен обуздать эту силу… Посмотри туда, – Кирилл жестом указал на большую дубовую дверь старинного особняка, ближе всех стоявшего к башне.

Дверь медленно отворилась, и Наташа увидела Домового. Дим-Вадим растерянно огляделся по сторонам. Многое в его лице показалось ей странным. Нет, не печальное выражение и отрешенный взгляд, так свойственный мечтательному Иволгину, а конкретные, физические перемены: лицо его осунулось, лоб прорезали глубокие морщины. Он медленно спустился по гранитным ступеням и, ссутулясь, не глядя по сторонам, побрел прочь от дома.

– Его любовь и вера спасли тебя в Кентербери и заставили время все вернуть на свои места… – Кирилл, обернулся к Наталье и, по-прежнему держа девушку за руку, пристально посмотрел ей прямо в глаза.

Его образ вдруг утратил четкость, затем сменился размытыми бесформенными цветовыми пятнами, а потом в наступившей лилово-серой мгле мириадами крохотных звездочек в разные стороны брызнули золотистые огоньки.

Но пальцы по-прежнему ощущали тепло другой руки. Наташа открыла глаза.

Совсем рядом лежал Вадим и с бесконечной нежностью наблюдал за ее пробуждением.

– Доброе утро, любимая…

Наташа счастливо улыбнулась и крепко поцеловала мужа.

Глава 7

Двенадцатая ночь в августе, или принцип домино по-ленинградски

Каждому времени, каждой исторической эпохе свойственно утверждать свои традиции. У стороннего наблюдателя, скажем, с какой-нибудь альфы Центавра, вполне может сложиться впечатление, что земляне, физически ощущая зыбкую скоротечность времени, стремятся прожить не столько свою жизнь – каждый индивидуально, в ощущениях и эмоциях, – сколько коллективными усилиями создать, разыскать, обрести в конце концов некий символ – памятный знак сопутствующего им времени и, следовательно, сопутствующий им самим.

Знак – характерный, оригинальный, отличный от других, как ему предшествующих, так и последующих.

Злые языки из околонаучных кругов утверждают, что именно эти мятежные искания, вовремя выделенные и осмысленные, вдохновили Зигмунда Фрейда на создание стройной концепции «коллективного бессознательного», а его дальнего родственника Эдварда Бернайза – на масштабные манипуляции потребительским сознанием в планетарных масштабах.

Так или иначе, но средний, или «массовый», ленинградец принимал участие в создании коллективного памятника эпохе не менее активно, чем его современники в далеких Никарагуа или Аргентине, которые стойко и обреченно пытались противостоять несправедливостям этого мира со стрелковым автоматическим оружием в руках.

Именно чувство сопричастности влекло всех нас в праздничную атмосферу, создаваемую официальными представителями коммунистической идеологии, Первого мая, Седьмого ноября и даже 28 июля, в День Военно-Морского Флота.

Что же касается интимно-романтических исканий, то, по скудости ленинградского лета, выпадали они в массе своей на период знаменитых белых ночей.