|
Он хорохорился, хотя на самом деле волновался не меньше отца, но тот ничего не понял и внутренне поразился бесчувственной молодости. Большой Букер вдруг ощутил, что выходит из плоти и будто из зазеркалья взирает на поляну, заполненную праздничными парочками. У него заложило уши. Такое с ним бывало и прежде – инстинктивная отстраненность, спасавшая в минуты, когда он без видимых усилий проникал в самую суть окружающего: например, в детские крики во дворе, которые милы в роли фона, но стоит вникнуть в их содержание, пусть и вполне невинное, как начинаешь раздражаться и в досаде берешься за какое-нибудь пустое дело. «Спокойно, – сказал себе Большой Букер. – Ничего страшного: меня же сюда послали как высокую монаду, самосознаваться в материи, вот я и самосознаюсь, но я не хочу сознаваться для них, для высочайших направителей – шиш вам, посыльщики, кушайте что попроще, не будет вам сложных размышлений. Но эта умышленная простота… мне что-то не легче от нее».
– Банан дай, – попросил сын. Букер встряхнул головой и ослепительно осклабился, словно очистившись от скверны: – Вырос ты, сынку! – сказал он и перочинным ножом отрезал половинку банана. – Давно ли ты… – Папа! – раздраженно воскликнул Малый Букер, который терпеть не мог сантиментов. Но отца уже было не остановить: – Помнишь, как ты спрашивал? Откуда, вопрошаешь, я взялся? И не просто так, по-детски, вопрошаешь, а с вопросительным и восклицательным знаком! – Не помню, – огрызнулся сын. – Но скоро вспомню, если помнишь ты. Большой Букер замолчал и отвернулся, как бы разыскивая что-то в авоське. Сердце Малого Букера сжалось от сосущего предчувствия; в нем было поровну триумфа и трепета. Он нахамил – неважно, что от страха и неловкости, и грозный Ботинок, ныне шелковый и кроткий, проглотил сказанное. Может быть, так будет всегда? Большой Букер смазал себя по щеке: – Комарье чертово, – его голос снова обрел неестественную бодрость. – Ты наелся? Пойдем, походим где-нибудь, а то меня совсем закусали. – Пошли на спортплощадку, – согласился Малый Букер. – Нам уже пора. – Десять минут прошло! – удивился отец. – Ну и что? Сам же предложил. – Да, да, – торопливо сказал тот и начал прибираться, распихивая мусор по карманам и сумкам. Они пошли по тропинке, которая круто забирала вверх и выводила к песчаной проплешине, где несколько дней назад приключилась неумелая поножовщина. – Пап, а мнема – это не страшно? Еще до отъезда в «Бригантину» Букер измучил родителей этим вопросом – как только узнал, что щедрая и заботливая пивоваренная компания предусмотрела такую услугу без отрыва и на местах, объединяя государственное дело с приятностями досуга. И старший Букер – как и тогда, с бесконечным терпением – ответил ему: – Что ты, не бойся! Мнема – победа над временем… »…Только не про время, ради Бога!» – всполошился сын и едва не сказал это вслух, но отец, опережая протест, завел иную волынку: – Происходящее невероятно. Но все невероятно! Невероятно, чтобы мы, делая очередной шаг, поставили ногу именно на этот, и никакой другой, участок земли. Вероятность этого попрания ничтожна. Но после нам кажется , что это – обычная случайность. На самом деле случайность – плод нашего воображения задним числом… Малый Букер наподдал еловую шишку. То, что он испытывал, называлось амбивалентностью, о чем он по малости лет, конечно, не знал. Но это не мешало ему сознавать противоречивость почтения и злости, боровшихся в нем и попеременно одерживавших верх. |
