Так что не волнуйся, не тебе с ним о новых порядках говорить.
Боярин сразу же спросил:
- А чем богам наши старые порядки не нравятся?
- А тем, Викула, - ответил я, - хотя рабства на Светлой Руси нету, холопство всё же имеется, а это плохо. Нам ведь всё равно, Викула, кем человек рождён, холопом или боярином, нам важно, как он жизнь прожил и какой след после себя оставил, добрый и светлый, или злой, да, кровавый. Один боярин, вроде твоего старшего брата, заботится о своих холопах, всем, чем только может им помогает, зато другой за малейший вздох приказывает плетьми стегать. Разве на Руси от того светлее становится?
Викула Никитич уныло согласился со мной:
- Да, точно не становится, а ведь без холопов никуда. В моей дружине дворянских детей всего полсотни душ, а все остальные холопские дети. Их всех ещё наш батюшка десятилетними пострелами отобрал и принялся ратному делу обучать, а за то, что они в его дружину служить пошли, всем остальным холопам множество послаблений дал, а иным, которые поклялись ему, что не съедут из его деревень, даже вольную выписал. Но они и без клятвы с места не ушли бы, ведь батюшка за ними все их наделы навечно закрепил, пока государь разрешает ему землями нашими исконными владеть беспрепятственно.
Улыбнувшись, я сказал:
- Вот и я прикажу царю всем холопам в честь великой победы вольные грамоты выписать и называть их крестьянами, да, поселянами, а слово холоп предать забвению. Боярам же я прикажу не сгонять крестьян-поселян с их наделах, если они над ней радеют и ещё прикажу специальную народную казну учредить, чтобы бояре брали из неё денег и всякого товара на блюдение над народом. В общем повелю сделать так, чтобы бояре народом управляли по государевым законам и блюли интерес Московии, а крестьяне своим трудом богатели и множились, чтобы укреплять мощь Великого царства Московии, над многими землями главенствующей и вас, дворян, содержали в великом достатке.
- Чудно ты говоришь, Лель. - С радостной улыбкой сказал боярин Викула Никитич - Словно молитвы батюшки нашего долетели до небес. Он о том же всегда мечтал и нас с Ильёй учил быть добрыми к крестьянам-поселянам, а не лютовать над ними. Вот потому-то я в каждом своём витязе, как в себе самом уверен.
На следующий день, с утра пораньше отмахав больше полусотни вёрст, я приказал дружине сделать в полдень привал на четыре часа, чтобы дать коням поесть и отдохнуть, а также переседлать их. Более свежих под седло и тяжелую броню поставить, а уставших навьючить и укрыть бронёй полегче. В начале же пятого дружина выступила в поход и мы, летя впереди, задали ей скорость быстрой рыси и направление, а с наступлением ночи подобрались к Чилекте на расстояние часового броска стремительным галопом. В самой Чилекте Бату-хан уже готовился к тому, чтобы провести точно такой же некромантский обряд, что и невезучий Нерке, только посложнее и изощрённее. Всех мужчин, детей, стариков и старух в Чилекте убили, но сохранили жизнь молодым и красивым девушкам и женщинам. Вместе с захваченными в плен ранее, их набралось ровно пятьсот душ. Об этом я рассказал витязям перед самым штурмом огромного вражеского лагеря, который нам предстояло рассечь, словно мечом, надвое.
На наше счастье обряд Бату-хан намеревался провести этот обряд не в самом центре лагеря, а с краю, на берегу небольшой речки. В задачу витязей входило: построившись журавлиным клином и заставив коней молчать, уже самостоятельно преодолеть с нашей помощью внешние укрепления, перемахнуть через речку, подхватить нагих девушек и затем, не сворачивая, проскакать через весь лагерь не обращая внимания на золотой шатёр Бату-хана, который останется по левую руку от них. В ту сторону я запрещал даже смотреть, так как сорванный людоедский обряд при оставшемся невредимом шатре, в котором он должен завершиться, практически поставит крест на этом изверге. Палашей было приказано не обнажать, зато по ходу пьесы разрешалось палить огнёвками с обеих рук и не жалеть магической плазмы стальных кречетов, ещё витязям было рекомендовано подготовить плащи, чтобы закутать в них бедняжек, натерпевшихся столько страха. |