|
Осунулся, лицо серое, под глазами темные круги… Еще бы, три бессонные ночи, голубые таблетки стимина, одна за другом, отчаянные поиски ответа, разгадки, спасения. «Малыш, потерпи еще немного, держись, малыш, я помогу, я должен помочь, я должен… Мне бы только понять, что все это значит, только бы понять…» Но это - про себя, как заклинание, а вслух он говорит совсем другое, ровным таким голосом:
- У них все благополучно, связь отличная, идут по заданной траектории, отклонения несущественные, да, все в порядке, благодарю вас, коллега. - Понятно, - пробормотал Йен. Но он тоже пока ничего не понимал. Он видел это пятнами, просветами, словно клочки голубого неба в разрывах густых туч, но этих разрозненных пятен не хватало, чтобы воссоздать всю картину. Картина, оказывается, уж очень сложная, до чего же она сложная и трудная, черт, ах, черт, вот это настоящая задача, не то что детские забавы с Растерсом и полицией. А за ответом на эту задачу уже встает, непонятно почему, другая, насущнее важная для тебя самого, для нас, и никак все это не поймаешь, прямо стонать хочется от нетерпения… Будто забыл какое-то самое обычное и самое необходимое слово, и никак оно не дается, а тебе оно позарез нужно… Ну, что за чертовщина! Ладно, попробуем еще раз сопоставить данные. «Лютеция» находится в космосе уже шестьдесят девять дней. И вроде все в порядке. Траектория выдерживается отлично, в пределах расчетных ошибок, с каждым днем корабль приближается к Венере - свободным полетом, практически без ускорения. «Лютеция» превосходно просматривается с Земли радиотелескопами. И данные автоматических бортовых приборов вполне подтверждают земные наблюдения. Однако уже трое суток корабль терпит бедствие, и ни черта нельзя понять. Капитан Карне передает, что у них двойное ускорение, что на корабле бортовые приборы показывают совсем иное, и именно эти показания истинны, а не те, что попадают на Землю. Например, пульс у капитана Карне не семьдесят, как передает на Землю кардиограф, а сто пятьдесят. Астрофизик Ришпен трое суток ничего не ест, состояние у него полуобморочное. А самое страшное, что в иллюминаторы и телескопы они не видят ничего. Ни Земли, ни звезд, ни Венеры. Пространство, мерцающее лиловыми переливами. И еще «несколько ярких точек в пучностях свечения, яркость - минус пятая звездной величины, количество неопределенное, около десяти точек». Так… Нет, этого, безусловно, мало, нужны дополнительные сведения. Ах, черт, и объяснять некогда… - Вам плохо? - с беспокойством спросил профессор. - Плохо не мне, - решительно сказал Йен, глядя прямо в глаза профессору, - а Фелисьену, и я могу помочь, если вы не будете бояться и согласитесь несколько отложить объяснения. Профессор Карне откинулся назад и прерывисто вздохнул, словно от сильной боли. - Я… простите, я вас не понимаю, - еле выговорил он. - Послушайте, - сказал Йен, обрывая нить его лихорадочных размышлений, - Поверьте пока в чудо. И в то, что я ни вам, ни вашей стране не причиню никакого зла. Когда я шел сюда, вы составляли уравнение… нелинейное уравнение, описывающее некую туманность… Ну поймите, что я не мог этого узнать ни от кого, вы еще никому об этом не говорили, и вы захлопнули бювар, когда вам доложили обо мне. Ну при чем тут шпионаж, бога ради, опомнитесь, мы же ученые, да и тайна-то копейку стоит: ведь не скроешь от мира, что «Лютеция» погибла, а она погибнет, если мы не вмешаемся… Только не пугайтесь, я потом все объясню, а пока дайте ваши заметки… Ну и отлично, и верьте мне… Минуту… Ну, конечно! А, черт, ручка… в самолете протекла… Ага… но зачем так длинно?. |
