Софье Андреевне так понравилось это произведение, что она перевела «О жизни» на французский. В дневнике она писала: «Когда я была молода, очень молода, еще до замужества – я помню, что я стремилась всей душой к тому благу – самоотречения полнейшего и жизни для других, стремилась даже и к аскетизму. Но судьба послала мне семью – я жила для нее».

Она была так счастлива, когда мысли ее совпадали с Левочкиными. Почему должна она всегда заниматься мелочами материальной жизни, счетами, воспитанием детей, ночными рубашками Михаила, ботинками Андрея, едой хозяев и слуг, когда он идет вперед, руки его свободны, а помыслы устремлены ввысь, ни о ком и ни о чем не заботится? Восставала то против мужа, который шел далеко впереди нее, то против семьи, которая тянула ее назад и мешала присоединиться к нему.

Глава 3

Голод и разногласия

После споров, вызванных «Крейцеровой сонатой», супруги напрасно старались прийти к какому-то согласию – оба затаили злобу, которая постоянно давала знать о себе в их взаимоотношениях. Аудитория Толстого ширилась, и тем больше он страдал, разрываясь между принципами и инстинктами: ел, любил, дышал, не мог забыть о своем теле, а потом каждое мгновение ощущал ложность своего положения. Провозгласив необходимость воздержания в браке, винил жену за то влечение, которое испытывал к ней в свои шестьдесят три года. Софья Андреевна, торжествуя, что сохранила над ним эту власть, сожалела, что не принимает больше никакого участия в его деятельности: Лев Николаевич редко посвящал ее в свои планы, не привлекал к работе, раздраженно выслушивал, когда она рассказывала ему о домашних проблемах, грубо одергивал даже в присутствии детей, избегал оставаться наедине, разве что не испытывал вдруг необходимости в ее нежности.

В его глазах супруга воплощала два страшных греха – вожделение и алчность. Все деньги в доме проходили через ее руки, она была замарана ими. Сам же больше ничем не хотел владеть. Он уступил ей право управления имением, но собственником земли, домов формально оставался сам. Как соотнести это с его мечтами о бедности? Толстой воображал себя мучеником достатка и комфорта, а Софья Андреевна возмущалась, что семья взвалила на ее плечи дела самые неблагодарные, да еще и презирала за то, что она на это согласилась. «Всякий раз как мне говорят, что меня ждут, что я должна что-то решать, на меня находит ужас, мне хочется плакать, и точно я в тиски попадаю, некуда выскочить, – записывает она в дневнике одиннадцатого декабря 1890 года, – это навязанное мне по христианству хозяйство, дела, это самый большой крест, который мне послан Богом. И если спасение человека, спасение его духовной жизни состоит в том, чтобы убить жизнь ближнего, то Левочка спасся. Но не погибель ли это обоим?»

Найти определенное решение в сложившейся ситуации супругов вынудил случай, произошедший зимой 1890 года. Вот уже некоторое время в принадлежащем Толстым лесу мужики рубили березы себе на дрова. Софья Андреевна, потеряв терпение, решила сообщить об этом в полицию. С согласия Левочки она рассчитывала простить виновных сразу после вынесения решения суда. Мужиков приговорили к шести неделям тюрьмы и двадцати семи рублям штрафа. Но когда графиня попросила освободить их, ей ответили, что дело криминальное, а потому и речи не может быть о том, чтобы отозвать жалобу или пересмотреть решение. Толстого мучили угрызения совести, в который раз собственность стала источником зла, и это он, проповедующий отказ от земных благ, вызвал такое наказание за воровство. Следовало бы уступить все деревья нуждавшимся несчастным, отданным в руки правосудия, при том, что отрицал его необходимость в своих трудах.