Весь день ветер гнал белые барашки волн. Мы слышали взволнованные голоса матросов, опускающих паруса и задраивающих амбразуры и люки.

Капитан велел нам пойти в его каюту и оставаться там. Качаясь, мы спустились вниз. Было трудно удержаться на ногах, а скамейки, на которых мы обычно сидели, кидало от одного борта к другому.

Дженнет вцепилась в меня. Ее любовник занимался делом. У него не было времени заботиться о ней.

Она была напугана.

— Мы погибнем, госпожа? — спросила она.

— Я не сомневаюсь, что капитан спасет корабль и нас, — успокоила ее Хани.

— Умереть… без отпущения грехов, — причитала Дженнет. — Это ужасно…

— Не думаю, что у тебя много грехов, Дженнет, — вмешалась я.

— Но они есть, госпожа. И они страшные.

— Чепуха, — возразила я. — Думаю, мы выпутаемся.

— Капитан велел нам оставаться здесь, — сказала Хани.

— Мы умрем, как крысы в западне.

— Что же нам остается делать? — настаивала Хани.

— Что-то надо предпринимать. Пойду посмотрю.

— Останься, — попросила Хани.

Я посмотрела на нее. Теперь было совершенно ясно, что она беременна. Затем я взглянула на Дженнет, напуганную тем, что умрет без отпущения грехов, и властно приказала:

— Оставайся здесь, Хани, с Дженнет. Позаботься о госпоже, — добавила я, обращаясь к Дженнет.

Они уставились на меня с удивлением, но я не могла сидеть сложа руки в ожидании смерти.

Меня кидало из стороны в сторону, пока я пробиралась по палубе. Галион скрипел, борясь со стихией. К счастью, я находилась на подветренной стороне, иначе меня смыло бы за борт. Было глупо выходить на палубу вопреки приказу капитана, но оставаться в наполненной грохотом каюте оказалось выше моих сил. Дождь нещадно хлестал по палубе, ветер трепал корабль, как собака крысу. Я насквозь промокла, так как волны захлестывали судно. Палуба была скользкой и опасной. Выходить из каюты граничило с безрассудством. И, хотя я предпочла свежий воздух трюму корабля, тем не менее, оставаться здесь было вдвойне опасно.

Я рухнула на человека, который одной рукой пытался удержать ящик с инструментами, а другой — фонарь.

Он не узнал меня в темноте, должно быть, подумал, что я юнга, и прокричал что-то, очевидно, чтобы я взяла фонарь. Я так и сделала и, спотыкаясь, последовала за ним.

Я спустилась за ним внутрь корабля. Здесь было ужасно. Я убежала от рева ветра и потоков дождя, чтобы очутиться в затхлом зловонии: везде стоял запах прогорклой пищи, а раздававшийся скрип и треск корабля, казалось, говорили о его страданиях от грубости стихии и о том, что он не сможет продолжать путь, если эта пытка не кончится. Корабль дал течь, и матросы работали на помпах. В свете фонаря их лица выделялись бледными пятнами.

Я стояла с высоко поднятым фонарем. Человек, который привел меня сюда, оказался помощником плотника. Он пришел, чтобы отыскать течь и, насколько возможно, заделать ее.

Проклятия кораблю и морю, мольбы о спасении слились воедино.

Я смотрела на людей, которые изо всех сил откачивали воду. Пот струился по их лицам.

Они громко ругали друг друга по-испански, который я немного стала понимать.

Умоляя Божью Матерь заступиться за них, они не бросали работать.

Среди них я увидела Ричарда Руккела.

Он тоже заметил меня и, как показалось мне, улыбнулся так печально, словно раскаивался в своем поступке.