На языке у меня вертелись разные вопросы, но я его не перебивал. Сакс, не без труда подбирая слова и делая большие паузы, восстанавливал картину того вечера, и я боялся сбить его неосторожной репликой. Честно говоря, из его слов я мало что понял. Уделяя столько внимания второстепенным, на мой взгляд, деталям, он меня только запутал. Все, что произошло между ним и Марией, показалось мне мелким, не заслуживающим серьезного разговора, — банальная комедия нравов. Сакс же, во всем видя причинно-следственную связь, все увязывал в один клубок. Падение с лестницы, с его точки зрения, не было несчастным случаем или простым невезением — скорее, изощренным видом возмездия. Меня все время подмывало сказать ему: «Ты не прав, не надо себя так казнить», но я промолчал. Сидел и слушал, как он подробнейшим образом анализирует свои действия. С педантизмом средневекового теолога он разворачивал аргументацию, исследуя каждый нюанс своего в общем-то невинного флирта с Марией. Слушая его интерпретации, все более утонченные, все более усложненные, я в конце концов понял: в глазах Сакса это — драма, не менее значительная, чем его падение. Собственно, он эти два события и не разделял. Пустяк, короткое объятие стало для него моральным эквивалентом смерти. Если бы не серьезность, с какой он все это излагал, я бы, наверно, посмеялся. И правильно бы сделал. Вместо этого я участливо кивал головой, соглашаясь со всеми бреднями. С опозданием понимаю: если бы я тогда сказал ему все, что думаю, было бы больше пользы. Почему я не расхохотался ему в лицо? Почему не сказал, что у него крыша поехала? Если говорить об эпизоде в нашей долгой дружбе, когда я оказался не на высоте, то это произошло в тот вечер, четыре года назад. У меня был шанс спасти Сакса, и этот шанс я проворонил.

Как выяснилось тогда же, никакого обета молчания он не давал. Просто так получилось. Ему самому было стыдно, что своим молчанием он заставил стольких людей страдать. Никаких мозговых явлений или других последствий падения он за собой не замечал. Он понимал все, что ему говорили, и был уверен, что способен высказаться на любую тему. Все решил момент, когда он впервые открыл глаза и увидел, что его в упор разглядывает незнакомая женщина — как позже выяснилось, медсестра. «Рип Ван Винкль проснулся», — сказала она кому-то, а может, непосредственно ему, он так и не понял. Он хотел ответить, но мысли путались в голове, тело разламывалось от боли, и он — случай для Сакса небывалый — промолчал. К койке подошли врач и вторая сестра, и они втроем стали спрашивать, как он себя чувствует. Пытаясь разобраться в своих мыслях, казавшихся чужими, он с облегчением подумал о том, что, в сущности, не обязан отвечать. По крайней мере тогда. Но потом это повторялось снова и снова. Всякий раз, когда к Саксу кто-то обращался, он испытывал одно желание: отмолчаться. Шли дни, а он продолжал упорствовать, это уже стало для него делом чести, чуть ли не символом веры. Внимательно выслушав обращенную к нему речь и взвесив каждое слово, он вдруг отворачивался к стене, или просто закрывал глаза, или, того хуже, смотрел сквозь собеседника немигающим взглядом. Он понимал, что это ребячество, но остановиться не мог. До врачей и медсестер ему не было дела, передо мной и Марией он тоже не чувствовал особой ответственности. Вот Фанни — это совсем другое. Ради нее он несколько раз был близок к тому, чтобы нарушить свое молчание. Она таких номеров не заслуживала. После каждого ее ухода тень раскаяния пробегала по его лицу, а во рту оставался мерзкий привкус вины. Он осознавал свою никчемность. Случалось, замученный совестью, он делал слабую попытку улыбнуться и шевелил губами, издавая при этом какие-то утробные звуки, словно давая ей понять, что он старается и рано или поздно ему удастся произнести нечто членораздельное. Он еще больше презирал себя за эти ухищрения, но в голове все окончательно перепуталось, и ничего поделать с собой он не мог.