XII

Когда перешли в курительную комнату и дядюшка Солон по локоть запустил руку в короб красного дерева, наполненный сигаретами с его именем, отпечатанным на наклейках, Левис произнес:

— Я чувствую, что моя неудача в Сан-Лючидо была предрешена в тихом серале Триеста, похожем на этот. «Отнесите ревнивцу-султану и мою голову!»

— Не насмехайтесь над этим домом, — остановила его Ирэн. — Я люблю его таким, какой он есть. Я жила здесь в юности, день проводила в школе на полупансионе, — я была капитаном женской хоккейной команды, — а к вечеру, когда рассеивался туман, возвращалась сюда. Все эти фигуры отбрасывали фантастические тени и улыбались мне закопченными лицами.

Вчера я поднялась в свою девичью комнату под крышей. В ней так никто и не жил. Под самыми небесами — жесткая кровать, где я предавалась абсурдным снам.

— Каким же?

— Теперь уж не помню. Там еще хранится кукушка, привезенная мною из Интерлакена.

— Мне хотелось бы увидеть вашу комнату.

— Почему?

— Потому что…

— Ну раз вам так хочется… — Ирэн не заставила себя упрашивать.

— Я коллекционирую знаменитые комнаты, — пошутил Левис. — Я видел комнату, где жил студентом Сесил Родес, с било для крикета и головами носорогов, видел комнату Гэбби Дэсли после ее смерти (старушка мать, не успевшая раньше приехать из Марселя, оплакивала дочь под лучами солнца, заливающими кровать, застеленную кремовым велюром; раскрашенный потолок изображал небо — с него свисали модели самолетов, которые испытывал летчик, бывший тогда возлюбленным Гэбби). Или еще — видел комнату австрийской императрицы Зиты в Шенбрюне: там валялись полотенца и мыло, брошенные ею при бегстве. Впрочем, это не имеет никакого отношения к…

Комната Ирэн была выкрашена белой эмалевой краской, и — словно ватерлиния — по ней проходила полоса, занавески из персидской глянцевой ткани с рисунком в мелкую розочку: тридцать лет назад такую комнату назвали бы белоснежной.

Левис подошел совсем близко.

— Вы все еще юная девушка.

Она отступила:

— Оставьте меня.

Узкие ноздри ее дрогнули и затрепетали, голову с красиво очерченной линией волос, почти закрывающей виски, она наклонила вперед.

Левис прикоснулся к ее плечам.

— Я покорен целомудренным выражением вашего лица и романтическим порывом, который отражается на нем. Дайте мне вашу руку, откройте ладонь. Вот я на линии вашей судьбы, вот я поднимаюсь на эту возвышенность. Вы видите: рано или поздно я должен был прийти сюда.

— Все говорят мне, что у меня мужская рука, рука пахаря, пальцы банкира, привыкшего считать деньги; право же, отпустите меня…

— Вы хорошо сложены, у вас длинная шея, изящные руки, тонкая талия…

— Оставьте меня.

— Такой естественный рисунок губ и ваши византийские глаза всех оттенков, как павлиний хвост; я люблю вас. Я не хотел бы, чтобы вы были моей любовницей.

— Оставьте меня.

— Вы согласитесь стать моей женой?

— Конечно, нет. Один раз я была замужем, с меня достаточно.

— Ирэн, я все время думаю о вас, живу только ожиданием встречи с вами.

— Оставьте меня.

— Я ни на что не надеюсь.

— Оставьте меня.

Левис крепко держал Ирэн за запястье.

— Я хочу остаться здесь, с вами. Я не могу уйти. Я лягу к вашим ногам. Скажите…

— Пустите меня.

— Пустите меня зажечь вас, опустошить вас, возродить вас…

Голоса их звучали глухо, они боролись, упершись лбами, как козы.