Он зашел в гостиницу, попросил снести вниз чемоданы и, не переодеваясь, отправился в порт.

Возле порта Булонь безумный ветер, предвещавший рассвет, рвал паруса лодчонок, до зари вышедших в море. На них в неровном свете фонарей, установленных на палубе парохода, ложились тени рыбаков, которые с недоумением посматривали на пассажира в черном костюме и цилиндре, склонившегося с носовой кормы к пенистым волнам.

Левис решил перестать думать об Ирэн.

Каждая новая волна приносила Левису воспоминание об Ирэн.

XIV

Самое большое преимущество путешествия — это возможность иметь тайных сорок восемь часов до отъезда и столько же после возвращения, если никому не сказать, что ты еще не уехал или уже приехал.

Левис не пошел к мадам Маниак. Днем он работал, а вечерами, в ожидании звонка Ирэн, не уходил из дома.

Однажды ночью, когда она снилась ему, такая далекая, за океаном, но словно присутствующая в его комнате (она была в его объятиях, и он со всей силой сжимал ее груди), раздался звонок. Словно выстрел из пистолета над изголовьем.

Наверное, это Элси Маниак. Он поднял трубку, и вдруг рядом оказалась Ирэн, попросту присев в ногах кровати. Получалось так, что именно в тот момент, когда он наслаждался ею во сне, она позвонила, разбудив его, и, воспользовавшись замешательством, стремительно вошла к нему, в темноту подсознания, куда спрятались на ночь дневные заботы.

— Вы думали обо мне, Ирэн?

Ее голос был низким, напряженным:

— Конечно.

Она была так близка, что он слышал ее дыхание, оно пробегало по ее губам, когда она произносила слова; за долю секунды голос прошил земную твердь, пронесся над замком Дувра, под водами мелового оттенка, по пескам Булонь-сюр-Мер, обежал кокетливые изгибы Сены, пересек Париж — прямо к уху Левиса. Левис подумал о том, как хорошо слышно ночью — без шумов, без треска. Произносимые ею слова плавно текли, полные смысла, как бы отменив расстояние. Левису захотелось сказать ей что-то дружеское, но он вдруг понял, что еще не знаком с ней настолько; он мог говорить ей только слова любви.

— Ирэн, я рядом с вами.

Больше он ничего не слышал. Разговор прервался. В этот момент, придав ему трагикомический оттенок, раздался бюрократический голос. Девушка французской телефонной сети механически сухо спросила его, с кем он разговаривал; затем голос с южным акцентом, с интонациями надсмотрщика в вольере и английским выговором, задал ему вопрос, кто из Лондона «беседовал» с ним; Левис не мог ответить.

Через несколько минут Ирэн перезвонила.

— Мне больше нечего вам сказать. А вам?

— Мне тоже. Я вас люблю.

Слова эти прозвучали гулко, как возле разверстой ямы. Левис почувствовал, что на другом берегу Ла-Манша они дошли до цели, ударив в самое сердце.

— Нет, — произнесла она и повесила трубку.

«Телефон, да еще расстояние меняют ее голос, — подумал Левис, — делают его слишком серьезным, лишают очарования». (Ему ведь до сих пор были знакомы только хорошо поставленный смех да веселенькие «Доброго вам утра», которые будили его; хриплые или визгливые голоса юных парижаночек.) А это был голос женщины, полной достоинства.

В полной темноте Левис предавался воспоминаниям о только что состоявшемся разговоре, стараясь удержать его в памяти; он казался уже таким далеким, происшедшим едва ли не во сне. Внезапно раздался короткий звонок: на этот раз мадам Маниак.

— Друг мой, я рада была узнать, что вы вернулись. Наверное, вы собираетесь снова уехать, ваши мысли далеки отсюда.