Как-то вечером после ужина Левис зевнул и спросил:

— Завтра скачки в Гайоне. Вы поедете?

— Мы ведем какое-то бессмысленное существование, — без обиняков ответила Ирэн.

VII

В последующие дни Ирэн была немного веселее. Она рано уходила из дому, возвращаясь только к обеду. С каждым днем она получала все больше писем. Ирэн перестала жаловаться, что полнеет, что плохо себя чувствует. Незнакомый голос с иностранным акцентом, искажая слова, просил позвать ее: «Мадам может прийти к телефону?» Начинался долгий разговор. Левис, дорожа собственной свободой, старался уважать свободу Ирэн: не хотел ни о чем ее расспрашивать. О чем шла речь — семейные проблемы? воспоминания детства? туалеты? В это не очень верилось. Он не допускал, чтобы ему было «неприятно». (Слово, которое в устах сторонних наблюдателей получает почти трагический оттенок.)

Как-то утром Левис увидел ее машину на улице Камбон. Посмотрел, нет ли вывески массажистки или модистки, к которым могла бы наведаться Ирэн, но таковой не обнаружил. Унылый дом, этакая однообразная вертикальная пустыня с витражами в кабине лифта и винтовой лестницей, огибающей лифт. Что может делать Ирэн в этом доме? Да еще так долго? Половина первого. Электрики возвращались с обеда. Левис вошел во двор. Цокольный этаж имел какой-то непристойный вид; в окнах шестого — розовые шторы. Он ощутил неловкость из-за того, что шпионит. Он никогда не верил в предчувствия, а тут они нахлынули.

Преодолевая неловкость, он все-таки решил ждать, сел на ступени. Ровно в час Ирэн вышла, держа под мышкой пакет. К обеду она опаздывает не больше чем на пять минут — так задерживаются обычно мужчины, а не увлеченные своими непостижимыми делами женщины. Увидев его, она остановилась в недоумении. Села в машину на водительское место, но не отъехала. Потом, повернувшись к нему, прямо тут же, возле этого подозрительного дома, начала объяснять:

— Простите меня, Левис… Я не решалась вам признаться, хотя мне было очень тяжело скрывать от вас… Всего несколько дней как я прихожу сюда, около двух недель. Наш банк открывает в Париже филиал, два этажа в этом доме. Пока еще нет вывески. Сейчас проводят электричество. Уверяю вас, обстоятельства оказались сильнее меня… Я недавно узнала, что греческий консорциум в ближайшее время разместит во Франции заем в драхмах, который не может нас не интересовать. Наш уполномоченный — бестолковый малый. Он совсем растерялся и однажды позвонил мне, прося совета. Я помогла ему выпутаться. На следующий день я приехала в банк и с того времени бываю здесь каждый день.

— Не каждый. Иногда вы не выходите из дому. Например, позавчера, мигрень…

— У меня не было мигрени. (Если бы вы знали, как приятно перестать врать!) Я принесла домой финансовые документы и приводила их в порядок, тайком от вас, закрывшись в комнате.

Левис некоторое время молчал, потом расхохотался:

— А я-то думал, вы лечитесь!

Вечером после ужина (за окном лил дождь, только что подключили отопление) Левис произнес, разжигая трубку:

— Я размышляю над моим утренним открытием. Это серьезнее, чем вы думаете, Ирэн. Самое неприятное в этом состоянии обманутого мужа, что вы и меня тем самым заставляете вернуться к работе. Мне этого совершенно не хочется, но я не тот восточный мужчина, что способен сидеть в кафе, пока жена его, как говорят в салонах на улице Алезиа, «опускается до бизнеса».

— Речь идет о двух неделях.

— Речь идет о всей вашей жизни, Ирэн. Вы не согласны отказаться от работы, без нее вы умрете. Вы заметили, как изменились с того момента, как вернулись в банк?

Ирэн села к нему на колени:

— Это правда. Я не очень сожалею об этом.