Он увидел кофейное заведение, которое показалось ему симпатичным, и решил зайти перебить вкус водки – хотя и выпил он совсем чуть-чуть, вкус остался, и довольно противный.

Заведение и впрямь оказалось приятным – чистый такой зал в голубоватых пастельных тонах – и курить было можно, что в свете разразившейся в этом веке жестокой борьбы с курением уже само по себе было ценностью редкой. Зато неприятными оказались и официантка, и посетители, сидевшие вместе с ней за столиком уютной компанией, – все они с неприкрытой враждебностью уставились на Рудаки, едва он открыл дверь. Он даже подумал, что заведение закрыто, и спросил:

– У вас открыто?

– Ну, – ответила сидевшая за столиком официантка, а двое парней сидевшие с ней заржали.

После такого приема следовало бы хлопнуть дверью и уйти, но вкус водки во рту был уж очень противным. И Рудаки решил враждебный прием игнорировать и заказал чашку эспрессо. Он сел подальше от компании у окна, и скоро принесли кофе, неожиданно оказавшийся крепким и ароматным. Он сразу расплатился, чтобы больше не общаться, закурил, отхлебнул кофе, посмотрел в окно и едва не выронил чашку – по улице, поднимая за собой вихрь пыли и опавших листьев, с грохотом промчался трамвай.

8. Глаза на затылке

Рудаки не помнил, где он услышал эту фразу: «У стариков глаза на затылке», но она ему сразу не понравилась, потому что он тут же применил ее к себе, хотя сказана она была не про него, и расстроился от несправедливости – во-первых, стариком он себя еще не числил, да вроде и не считали его стариком окружающие, а во-вторых, не нравился ему в этой фразе подтекст: мол, живешь ты прошлым и все настоящее кажется тебе не таким, как следовало бы ему быть. Рудаки жил настоящим, и только воля – злая или нет – Хироманта иногда перебрасывала его в прошлое, и вот тут эта неприятная фраза оказывалась как нельзя кстати.

Во всяком случае, она тут же пришла ему на ум, когда за окном кофейного заведения вдруг промчался трамвай, а когда он из этого заведения вышел, то никакого трамвая, конечно, не было и не могло быть, хотя бы потому, что не было на улице никаких рельсов, а на том месте, где они были когда-то, сейчас находился газон, и только присмотревшись, можно было заметить кое-где неглубокие выемки на их месте.

«Но я же точно видел трамвай, – говорил он себе, идя вниз к вокзалу по улице товарища Моисея Урицкого, – и стекла в кафе задребезжали, да и вообще – трамвай определенно был, грязный такой, из двух вагонов чешских, и ворох листьев, и мусор, которые он за собой поднял, не улеглись сразу, а еще долго крутились в воздухе. Странно только, – продолжал думать Рудаки, – что компания в кафе никак не прореагировала. Впрочем, они же в окно не смотрели, а на улице было шумно и без трамвая. Хотя, – тут же поправил он себя, – нечего себя обманывать: должны они были услышать, трамвай грохотал будь здоров как, теперь такого шума нет, теперь эти „мерседесы“ всякие тихо шелестят по сравнению с трамваем. Галюники у вас, мосье, глаза на затылке, так сказать, – вынес он себе окончательный приговор, – живые картинки видите из не очень славного своего прошлого».

За всеми этими размышлениями он не заметил, как подошел к городскому вокзалу. Пересекая широкую привокзальную площадь, он вспомнил, что и по этой площади ходили когда-то трамваи и был один, на котором можно было доехать почти к дому, к Черскому мосту, он даже номер вспомнил – тридцатый.

«А теперь тут одни маршрутки, – думал он, спускаясь в метро, – впрочем, и троллейбус на вокзал ходит и вроде не один, – но какие номера и откуда, он не знал и подумал, как часто думал последнее время: – Чужой стал город, и я в этом городе чужой».