Толчея в вагоне была обычная, но скоро ему повезло – около него освободилось место. Сидевший на этом месте парень вдруг вскочил и, расталкивая пассажиров, устремился к дверям. Рудаки осмотрелся – никого, кому следовало бы уступить место, около не было, тогда он сел и закрыл глаза. Он почти всегда закрывал теперь глаза в метро, чтобы не смотреть на окружающее, которое стало его последнее время как-то слишком раздражать, особенно раздражала наглая, в полном смысле слова бросающаяся в глаза реклама – это был плохой признак, видно, нервы сдавали, он отдавал себе в этом отчет, но ничего не мог с собой поделать. Вагон покачивало, выкрикивал станции репродуктор, и скоро неожиданно для себя самого Рудаки заснул.

Проснулся он от неожиданно наступившей тишины, тишина была полная – ничего вокруг не грохотало, не слышно было разговоров, молчал репродуктор. Он открыл глаза и увидел, что вагон пуст и стоит с открытыми дверями, и сразу же показалось ему, что вагон стал другим, не похожим на тот, в который он сел на «Вокзальной».

Во-первых, не было на стенках рекламы, но не это было главное, такая реклама иногда отсутствовала и в новом времени и тогда ее показывали в подвешенных под потолком телевизорах, правда, тут и телевизоров не было. Не очень насторожило и то, что сиденья вроде стали другими, потому что, если честно, то какие раньше были сиденья, он не помнил. Главной причиной его пока еще смутной тревоги была надпись по-русски на стекле двери «Не прислоняться» – не могло быть русской надписи в новом времени, в новом времени все надписи были на местном диалекте, ставшем языком этой Независимой губернии. Но вначале все это были смутные мысли и тревоги, и он решил, что завезли его в депо.

«Проспал, и в депо завезли! – подумал он и в панике выскочил из вагона. – А то двери захлопнутся, и еще дальше увезут».

Такое уже случалось с ним. Когда-то давно в Москве он тоже проспал, и завезли его в депо. Разбудила его тогда уборщица и по узким металлическим лестницам вывела из этого страшного темного подземелья, где дули горячие сквозняки и по переплетению рельсов беспорядочно сновали поезда, рыкая сиренами и ослепляя яркими фарами.

Перрон, на который он выскочил, был освещен лишь светом, падающим из окон вагонов, – дальше за колоннами была полная темнота, и куда дальше идти, было не ясно. Рудаки шагнул было за колонну, но там было так темно, что он тут же вернулся.

«Буду ждать, пока кто-нибудь не придет, – решил он сначала, – должен же быть кто-то в поезде». Но тут же его опять охватила паника – вдруг двери захлопнутся и поезд уедет, а он останется в темноте – и он побежал сначала в одну сторону, туда, где было меньше вагонов, но там в кабине машиниста никого не было, а потом в другой конец поезда, но и там кабина оказалось пустой.

«Что же делать?» – думал он, стоя возле кабины, и от отчаяния решил позвонить кому-нибудь по «мобилке», Иве или лучше В.К., может быть, вместе что-нибудь придумается. Он сунул руку во внутренний карман плаща, где обычно держал «мобилку», но ничего там не нашел, кроме каких-то обрывков бумаги, похожих на старые трамвайные билеты, сунул руку в боковой карман – нащупал там сигареты и спички, и вот спички его испугали по-настоящему – не пользовался он спичками давно, давно прикуривал он от зажигалок, а тут спички.

Он достал их из кармана вместе с сигаретами и тут же окончательно понял, что снова оказался в прошлом, хотя никаких усилий к этому не прилагал, никакой код не набирал и на прошлое не настраивался.

«Хотя… – вдруг припомнил он, – хотя перед тем, как задремать, думал я о старом метро, когда его только что построили, – было тогда всего четыре станции. Думал о том, что станции тогда объявляли по-русски».