Как всегда, самоуверенность Фивора казалась Ивон несносной. Он все обо всех знал и понимал.

— Ты все повторяешь: «игра», «игра», — неожиданно произнесла она. — Я не понимаю, что это такое. Какая игра? Как в спорте? Или актерская? А может быть, это в том смысле, когда говорят: «Я сыграл с ними шутку»?

— И то, и другое, и третье, — промолвил Робби.

— Все равно не понимаю.

Он наморщил лоб и некоторое время молчал. Они проезжали пригород в том месте, где недавно построили дом с остроконечными крышами и небольшими наружными украшениями. Вдалеке двое мальчиков играли на холоде в тезербол.

— Хм, черт возьми, — проговорил наконец Робби, как всегда неспособный переносить собственное молчание. — Это просто игра. Жизнь — это игра. Понимаешь? В ней, на самом деле, нет никакого смысла, кроме получения кратковременного наслаждения. И больше ничего. Нам толкуют, будто Бог создал мир, где все разумно. Ничего подобного.

Заметив, что Ивон поморщилась, Робби заговорил с большим нажимом:

— Ну скажи мне, пожалуйста, какой смысл в том, что Лоррейн больна? Что в этом разумного? Почему она? Почему сейчас? Почему такая дерьмовая болезнь? Полнейший абсурд. Или давай вспомним дела, которыми занимаемся последнее время. Токарь, сорок девять лет. Станок ломается, он выключает рубильник и начинает его чинить. Проходит мимо мастер и думает, что рубильник выключил какой-то шутник (порой такое случалось по два раза на день), и включает его. У парня полруки как не бывало. Пожарный. В свободное от работы время моет окна в чьем-то доме, подрабатывает. Казалось бы, что в этом плохого? Отходит на пару минут, чтобы взять еще моющего средства, а в это время трехлетний ребенок залезает на табуретку, выглядывает в окно и падает. Мгновенная смерть. Или, в конце концов, Харолд. Он ведь работал в торговле, был веселый парень. Вот именно, был. А через минуту превратился в фрикадельку в инвалидном кресле.

Так что это игра. Ты бьешь решающий пенальти, мяч попадает в штангу, и команда проигрывает чемпионат мира. Идешь в раздевалку и плачешь. На самом деле, в жизни царят хаос и мрак, и когда мы притворяемся, будто это не так, это и есть игра. Мы все играем на сцене. Произносим свой текст. Играем того, кем пытаемся в данный момент быть. Адвоката. Супруга. А сами в глубине души-то знаем, что в жизни, помимо этого, больше нет никакого смысла. Только порой не можем решиться произнести это вслух. Понятно? — Робби повернулся к ней, хотя на шоссе было оживленно. В его взгляде мелькало что-то пугающее. — Понятно? — спросил он.

— Нет, — ответила Ивон.

— Почему?

Она скрестила руки и промолвила:

— Я верю в Бога.

— Я тоже! — воскликнул Робби. — Но Он меня создал, значит, Ему угодно, чтобы я так думал.

Ивон раздраженно хмыкнула. Разве она не знала, что спорить с адвокатом бесполезно?

— Для меня это загадка. Почему красными флажками регулируют движение только самые симпатичные девушки?

Девушка была афроамериканкой. Миловидная, широколицая, скуластая, с большими красивыми глазами. Ее великолепные губы расплылись в улыбке, пока она махала флажком, чтобы они проезжали.

— Ты ее знаешь? — спросила Ивон, когда «мерседес» влился в поток машин.

Робби удивленно посмотрел на нее.

— Нет.

— Тогда зачем ты с ней заговорил?

— Просто так.

— Но ведь ей могло не понравиться.

— Ты считаешь, она была недовольна?

— Я не понимаю, зачем? Зачем надо было с ней заговаривать? — Ивон произнесла это спокойным тоном, но настойчиво.