|
Так дремлющий перед телевизором человек воспринимает идущий на экране фильм — обрывками, несвязными эпизодами, не зная ни сюжета, ни взаимоотношений персонажей, видя только одни и те же лица, которые что-то делают, говорят… Сергей играет на гитаре. Иван пытается подпевать. Карина зажимает ему рот. Вероника звонко смеется… Кто-то закончил рассказывать анекдот. Все хохочут. Иван хлопает ладонью по столу, опрокидывает бутылку водки. Карина вскакивает, бежит на кухню за тряпкой… Вероника что-то объясняет ему. Он согласно кивает головой, но ничего не слышит, неотрывно смотрит в ее глаза и никак не может сосредоточиться на словах… Какие-то парни. Кажется, они были вместе с Иваном там, на улице. Зашли, не раздеваясь: лиц не видно, натянутые по брови вязаные шапки, поднятые воротники, одинаковые черные куртки на меху. Опрокинули по рюмке. Тихо сказали что-то Ивану. Сергей молча смотрел на них и был суров, грозно насупился. Затем парни ушли, захватив с собой огурец… Они с Вероникой целуются. На кухне. Дверь закрыта. Там визжит Карина, что-то хрипит Иван, пытаясь петь. Звенят струны расстроенной гитары… В квартире никого нет. Вероника говорит, что все вышли прогуляться. Он целует ее и все никак не может вспомнить ее имя. Губы твердые, агрессивные. Он отрывается, бормочет пьяно: Я люблю тебя, — но никак не может вспомнить имя, потому в голове крутится глупая мысль, которую он никак не может ухватить, так как пытается вспомнить имя девушки: «…Вот это у ничем нельзя заменить…» Они целуются долго «…это ничем нельзя заменить…» «Вероника… Вероника!» Первое, что услышал Глеб, когда пришел в себя, был гулкий перестук капель. Где-то совсем рядом капала вода, и он, не торопясь прозреть, решил, что идет вялый дождь. А потом кто-то в отдалении крикнул что-то коротко и невнятно, и глухое эхо отозвалось повторяя неразборчивое слово. Глеб открыл глаза. Над ним выгнулся дугой низкий каменный потолок, сплошь покрытый плесенью. Маленькая щель окна, забранная .решеткой, показывала далекое, неестественно синее небо. Даже и не небо, а лишь крохотный осколок его, картинку с его изображением. Глеб поднялся на локте и огляделся. Он лежал на охапке гнилой соломы. С трех сторон его окружали глухие каменные стены. С четвертой — прямо перед ним — находилась ржавая решетка из толстых прутьев. За ней был узкий темный коридор, на противоположной стороне которого он разглядел еще одну решетку — по- видимому, еще одну камеру. Голос приближался. Кто-то повторял короткое слово, и Глеб все никак не мог его разобрать. Он уже понял, что находится в тюрьме, и даже догадывался, за что именно его посадили, но кроме всего этого, еще что-то важное беспокоило его, что-то не давало покоя. И он не мог понять, что именно… — Завтрак, — Глеб наконец-то разобрал слово. По темному коридору за решеткой кто-то нес заключенным завтрак. Глеб встал. Что-то не так… — Завтрак… — раздалось уже совсем близко. В коридоре сделалось чуть светлей. — Завтрак!.. Глеб зажмурился, на мгновение ослепленный светом факела. В решетку ткнулась миска с бурой баландой, в которой плавал раскисший кусок хлеба. Глеб схватил ее, и сутулый человек пошел дальше по коридору, волоча за собой скрипучую тележку с большой кастрюлей и монотонно каркая: — Завтрак!. |
