Отто Скорцени относился именно к этому классу посвященных. Именно он, Скорцени, должен был отправиться в Палестину, чтобы отыскать там "чашу Грааля" - чашу мистического бессмертия. Он разрабатывал операцию вместе с штандартенфюрером СС Сиверсом, директором "Аннербе" - "Общества исследований по наследству предков". Чтобы "понять это наследство", Сиверс экспериментировал на людях в концлагерях. Нюрнбергский трибунал отправил его на виселицу. Нынешние эсэсовцы чтут его "память" как "национального героя, мученика идеи".

- Сейчас пишут множество всякой ерунды о нашем движении, - продолжал между тем Скорцени, - увы, победители всегда правы. Никто не хочет увидеть то позитивное, что было в учении Гитлера.

- Расовая теория?

- Это ж тактика! Мы не верили в серьезность его угроз! Мы понимали, что это средство сплотить народ! Каждая политическая структура должна уметь чуть-чуть припугнуть.

- В Освенциме "припугивали"?

- Я там не был. Почему я должен верить пропаганде врагов?

- Я там был.

- После войны? Ничего удивительного - после войны можно написать все что угодно, победа дает все права.

- Вы не встречались с Эйхманом?

- Он же был "черный"! Я прошу вас всегда проводить грань между двумя понятиями, - в третий раз нажал Скорцени. - Именно на "черных СС" лежит кровь и грязь, которая компрометирует наше движение. Мы же были солдатами: смотрели в глаза смерти.

- При каких обстоятельствах вы встретились с адмиралом Хорти?

- Я выполнял приказ фюрера, когда Хорти решил изменить союзническому долгу. Он ставил под удар жизнь миллиона германских солдат, и Гитлер поручил мне сделать все, чтобы Венгрия оставалась союзницей Германии до конца. Я отправился в Будапешт и провел операцию.

(Очень "чистая" операция! Шелленберг "подвел" к сыну Хорти своего агента, который выдал себя за посланца от югославских партизан. Скорцени было поручено похитить "посланца" вместе с Хорти-младшим, чтобы "надавить" на отца. Скорцени выполнил эту работу - заурядная провокация, проведенная в глубоком тылу, под охраной головорезов гестапо.)

Он то и дело возвращается к Гитлеру.

- Я помню, как осенью сорок четвертого фюрер вызвал меня в свою ставку "Вольфшанце" в Восточной Пруссии - это сейчас Калининградская область, добавил он. - Я имел счастье побывать в "ситуационном бараке", где фюрер проводил ежедневные совещания. Я испугался, увидав его: вошел сгорбленный старик с пепельным лицом. Его левая рука тряслась так сильно, что он вынужден был придерживать ее правой. Он слушан доклады генералов родов войск молча, то и дело прикасаясь к остро отточенным цветным карандашам, которые лежат на громадном столе рядом с его очками. Когда генерал Люфтваффе начал сбиваться, докладывая о количестве самолето-вылетов и наличии горючего, фюрер пришел в ярость; я никогда раньше не думал, что он может так страшно кричать. Переход от брани к спокойствию тоже потряс меня: фюрер вдруг начал называть номера полков и батальонов, наличие танков и боеприпасов - меня изумила его память. Как всегда, со мною он был любезен и добр; я до сих пор помню его глаза. Мое мнение - это был великий человек, что бы о нем сейчас ни писали.

- Газовые камеры, убийства?

- Что касается "газовых камер", то я их не видел. Казни? Что же, война есть война.

- Я имею в виду и те казни, которые проводились в тылу.

- Фюрера обманывали.

- Кто?

- Недобросовестные люди. Он же не мог объять все проблемы! Он нес ответственность за судьбу Германии, он был верховным главнокомандующим, у него просто-напросто не было возможности уследить за всем и за всеми.