На одиннадцатый день обороны крепости, под вечер, обрушилась Греческая башня, одна из наиболее старых, а пролом в стене достиг более пятидесяти ярдов в ширину. Упавшая темнота не дала туркам пойти на штурм, но они продолжали обстрел крепости. Наступившая ночь не принесла отдыха осажденным жителям Солдайи — они все силы бросили на восстановление разрушений, хотя было ясно, что за короткое время сделать это невозможно. Работы продолжались при непрекращающемся бое барабанов и артиллерийском обстреле, так как восстановительные работы требовали света факелов, служивший туркам прекрасным ориентиром. На восстановительных работах были задействованы не только старики, женщины, подростки, но и сами ополченцы, которые, несмотря на приказ консула отдыхать перед завтрашним боем, не могли уснуть, в эту, возможно последнюю, ночь.

Беата осторожно встала, откинула покрывало с балдахина, стараясь не потревожить крепко спавшего мужа. Оборона крепости занимала все его время, и он неутомимо руководил защитниками с раннего утра до поздней ночи, а потом, обессиленный, мгновенно засыпал на брачном ложе. Беата поднялась по лестнице на верхнюю площадку. Теперь там было тесно из-за обилия находившегося на площадке вооружения: арбалетов, луков, дротиков, копий. С двух сторон башни, у края, стояли громадные котлы, полные смолы, рядом с ними аккуратными стопками были сложены дрова. Посредине лежала большая куча камней, а возле нее была установлена камнеметная машина под диковинным названием «трибюше». На ночь консул отправлял с башни воинов во внутренний дворик. Вокруг крепости, обхватив ее полукругом, пылало множество костров, из-за большого расстояния похожих на светлячки. Природа, до этого хмурившаяся непрекращающимися ветрами и непогодой, подарила чудную ночь — темный бархат неба был усеян множеством блестящих звезд, казалось, что это отражения костров, сверкающих на земле.

Внезапно Беата увидела на фоне неба человеческую фигуру с распростертыми руками, бесстрашно стоящую на самом краю площадки. Она от испуга вздрогнула, готовая бежать в ту же секунду, но, присмотревшись, узнала свою служанку Мару. Залитая лунным светом, Мара быстро, вполголоса произносила какие-то слова на незнакомом языке. Беата кроме итальянского знала латынь и греческий язык, а за год пребывания в многонациональной Солдайе научилась различать татарский, армянский, русский, а этот был совсем не похож ни на один из них. Беата поняла, что Мара совершает какой-то языческий обряд. Хотела окликнуть служанку, но передумала и незаметно спустилась с площадки.

Беата вспомнила, как во время охоты, несколько месяцев тому назад, охотники обнаружили раненую незнакомую девушку в необычном черном одеянии и привезли ее в крепость. О себе девушка ничего не рассказывала, как и о том, что с ней случилось, лишь упомянула, что все ее близкие погибли. Она носила странное имя — Мара, и у нее была смуглая кожа и красивые длинные черные волосы. Девушка свободно разговаривала на татарском, греческом языках, и ее сначала приняли за татарку. Но потом заметили, что она не только сторонится татар, но они вызывают у нее явную неприязнь, которую девушка не скрывает. После выздоровления, ввиду того, что Мара никуда не собиралась уходить, ее по просьбе Беаты, принявшей горячее участие к судьбе девушки, оставили прислугой в замке. Вскоре она стала личной служанкой Беаты. Была она немногословной, очень исполнительной и ни с кем из прислуги близко не сошлась. Когда турецкие войска стали приближаться к Солдайе, во избежание предательства, по приказу консула из города были удалены все лица татарской национальности. Эта мера была вынужденной, так как в составе турецких войск были татарские войска хана Менгли-Гирея, но девушку по настоянию Беаты пожалели и оставили в крепости.

На рассвете черная и белая колонны турок двинулись на приступ крепости.

Вновь все пространство наполнилось криками ярости, стонами и хрипами умирающих под какофонию звучания цимбал, флейт, барабанов.