Неужто по мою душу? Вариантов просчитывалось не много: или я приволок сюда хвост, или явка засвечена. И тот, и другой, мягко говоря, грубо выражаясь, был мне нужен, как пастору триппер.

Напрашивалось единственно разумное решение неожиданно возникшей проблемы: ноги в руки – и огородами к своим. Но вопреки здравому рассудку я не сдвинулся с места, лишь небрежным движением расстегнул "молнию" потертой кожаной куртки, скрывающей пистолет с глушителем – на всякий случай.

Драка меня совершенно не пугала, пусть и под кровавым соусом – неопределенность с операцией "Брут" и мое чересчур затянувшееся сожительство с вконец обнаглевшими тараканами раздраконило меня до полного озвережа. И я, сам себе в этом не признаваясь, втайне ждал оказии набить кому-нибудь морду для разрядки.

Мои размышления и сомнения разрешились с удивительной быстротой – массивная резная дверь таверны, обитая по краям начищенной латунью, со скрипом отворилась, и на пороге нарисовался… Акула! Неужели он и есть мой афинский связник?! Не скрою, я удивился до потери пульса.

Я перевел взгляд на улицу – среди "туристов" явно наметилось оживление. Похоже, моего бывшего сержанта припасли как годовалого бычка…

Надо отдать должное Акуле – едва завидев мою физиономию, тут же побледнел и на ватных ногах поплелся к стойке бара: мы еще с Афгана научились понимать друг друга без слов. Интересно, что он вычитал на моем лице, скользнув по нему мимолетным взглядом?

Ведь я, опасаясь подсадных в самой таверне, в это время задумчиво созерцал наполненный бокал, в сферическом тулове которого отражались действующие лица предстоящей драмы, а возможно, и трагедии – завсегдатаи, приблудные и сам хозяин, похожий на казацкого атамана Тараса Бульбу. Но с черными, как смоль, усами и почему-то феске с кисточкой.

Но, как бы там ни было, а Акула из ситуации вышел достойно – пообтерся, сукин сын, по заграницам: уже у самой стойки он изобразил дурацкую ухмылку и зашпарил черт-те на каком языке, похоже на испанском.

Хозяин, колыхая брюхом, сладко улыбался и кланялся, правда, не очень низко и без должного рвения, и в ответ что-то буровил по-гречески. Короче, диалог получался еще тот.

Наконец Акула, в достаточной мере продемонстрировав возможным наблюдателям свой явно не славянский образ, просто согнулся в поясе и сгреб с полки за спиной хозяина таверны бутылку шотландского виски.

Прихватив заодно и стакан, он раскованным шагом направился в табачный туман, где разглядеть его было довольно проблематично; за ним, семеня на удивительно непропорциональных – коротких и кривых – для такого богатырского телосложения ногах, поспешил и грек, держа в руках керамическую мисочку с маслинами.

Я одобрил выбор Акулы – он уселся рядом с дверью, ведущей в коридор, где были туалеты; а то, что они имели достаточно широкие окна, выходившие на задворки, мой бывший сержант, похоже, знал точно.

У меня совершенно не было сомнений в том, что он, как и я, дня два ходил кругами в окрестностях таверны. А потому я даже загордился: нет, не зря своих орлов гонял на тренировках до умопомрачения, нарабатывая автоматизм в выполнении главных правил разведчика-диверсанта при проведении спецопераций в тылу врага.

Они вошли сразу же, как только Акула уселся за стол. Двое. С типично славянской внешностью и мягкой тигриной походкой убийц.

Я бросил быстрый взгляд на окно – троица "туристов" по-прежнему щелкала "Кодаками", видимо фотографируя голубиное дерьмо на карнизах обветшалых домов.

Пять человек! Моб твою ять! Не много ли для нас двоих? А ведь еще есть и подвижные группы на автомашинах. И сколько их там?

Дела-а… Я зыркнул исподлобья на Акулу.

Он поймал мой взгляд и виновато потупился. Мне почему-то захотелось его подбодрить: не дрейфь, братан, бывало хуже, но реже.