|
Я не раз задумывался – как он мог мне поверить? Как мог жить со мной вместе так долго? Его мировоззрение и религия отвергали насилие. Наверное, в его глазах я был кровожадным монстром, драконом. Но он даже словом не обмолвился о том, что ему известно мое прошлое. И лишь когда я, не выдержав давящей лжи, наконец выплеснул правду перед учителем, он выслушал мои горькие признания, а затем спокойно сказал: "Я рад, что ты очистился от скверны. Я ждал этой минуты. А иначе зачем бы мне тратить на тебя свое время? Что касается твоей исповеди… Отвечу кратко: человек не может быть или однозначно хорошим, или абсолютно плохим. Эти качества, как ни парадоксально, мирно уживаются и в душе святого пустынника, и в душе святотатца, срамника и кровожадного разбойника. Нам не дано знать, отчего так происходит. А потому успокойся и запомни все, что я сказал". Теперь ответь мне, русский, мог ли я пройти мимо твоего горя? Мог ли я отказать тебе в лечении, в куске хлеба, крыше над головой? Случись обратное, как бы я мог оправдаться перед своим учителем? Тото…
В пещеру-усыпальницу ворвался последний луч заходящего солнца. Красный туман вмиг расширил каменный мешок до гигантских размеров, и мне показалось, что мы с Юнь Чунем плывем по межпланетному космическому морю и под ногами у нас сверкают звезды. И впервые за время пребывания в Гималаях на душе у меня было легко и радостно…
Волкодав
У меня "заболел" зуб. Под утро я начал даже подвывать, чем напрочь разрушил и без того хрупкий, настороженный, несмотря на болтающуюся в желудке изрядную дозу алкоголя, сон Мухи. Он мужественно терпел эти жалобные вопли почти до полдесятого утра, а затем едва не пинками выгнал меня за дверь с наказом где угодно отыскать коновала и не возвращаться обратно, пока моя пасть не захлопнется на серьгу. Я не стал упираться, только демонстративно мычал, согревая ладонью опухшую левую щеку. Может, я и не стал бы скулить по поводу зубной боли, так как мужчине это не к лицу, но из давешних разговоров со своим паханистым "шефом" узнал, что гнилые зубы – его ахиллесова пята. Потому он и купился на мой несчастный вид, так как и сам не раз лез на стенку, когда воспалялся какойнибудь подлый нерв. Главным в моем спектакле было сотворить внешние атрибуты зубной боли: красные слезящиеся глаза и перекошенную от флюса физиономию. Покопавшись в домашней аптечке бабули, я нашел все необходимое, благо спецкурс по городской маскировке и блицгриму меня в свое время заставили выучить как таблицу умножения. Более того – в картонной коробке из-под импортных сапог, где хранились медикаменты, оказались такие лекарства, что я мог запросто отправить Муху и еще с десяток фраеров в иное измерение как на сутки, так и на всю оставшуюся жизнь. И до чего запасливы наши люди! У старой вешалки были лекарства даже для крупного рогатого скота. Нет, все-таки зря мы решили не продолжать строительство коммунизма. С таким багажом, как у бабки, можно пережить и всемирный потоп, и новое иго (но теперь уже не татаромонгольское, а исламское, которое сулят нам некоторые восточные господа), не говоря уже об эре всеобщего благоденствия и счастья… В отрыв я ушел сразу же, как только выскочил из нашего подъезда. У меня был отличный оправдательный мотив – сводящая с ума зубная боль. Потому я, словно укушенный тарантулом, почти бегом промчался по тротуарам, а затем едва не бросился под колеса такси. (Правда, при этом благоразумно пропустив не менее трех "Волг" с шашечками на дверцах – попасться на известный трюк с "подставой" тачки не позволяла профессиональная гордость, хотя место, куда я стремился со скоростью человека, заболевшего поносом, не являлось государственной тайной). Пока таксист, матерясь и устраивая перебранки с такими же, как и он, мытарями уличного движения, напоминающего конвульсии издыхающей анаконды, плелся едва не пехом по забитым под завязку улицам Питера, я вертел башкой на все триста шестьдесят градусов, высматривая предполагаемый хвост. |
