Мудаки… Я прекрасно понимал, что за кордоном у ликвидаторов реакция была бы совершенно иная, и без боя они вряд ли бы сдались.

Но здесь, на родном чердаке…

Я особо мудрить не стал: "успокоив" на всякий случай рукоятью пистолета крепыша и связав его, занялся снайпером, лежавшим тихо как мышка.

– Вот что, дружище, ответь мне на несколько вопросов, – обратился я к нему, предварительно спеленав, словно ребенка. – Только, чур, не лгать. Я не мальчик и свое дело знаю туго. Это если тебе сообщили, кто я. Ну а если не знаешь, что за человек перед тобой, то лучше тебе с ним близко и не знакомиться, во избежание больших неприятностей. Этого можно достичь только чистосердечными и честными ответами. Лады?

– О чем вы… Я не представляю, что должен сказать… – забормотал он, невинно глядя мне прямо в глаза – ну ни дать ни взять жертва обстоятельств; будто и не он еще десять минут назад готов был хладнокровно расстрелять и меня и Муху, а затем преспокойно сожрать обед, запивая хорошим вином.

– Во-первых, сколько человек и кто в оцеплении?

– О каком оцеплении идет речь? – Его изумление было насколько мастерски сыграно, что я едва не поверил.

– Ты так ничего и не понял… Хлопчик, это твой ножичек? – Я показал ему финку, единственное оружие, кроме снайперской винтовки, которым он был вооружен. – Симпатяга… – Я повертел клинок, ловя солнечные лучи. – Значит, по-хорошему мы не смогли договориться…

– Мы только вдвоем…

– А ты, оказывается, очень большой лгунишка… – С этими словами я забил ему в рот кляп из найденной неподалеку грязной ветоши. – Ладно, не обижайся, я тебя предупреждал…

С улыбкой глядя на его изменившееся лицо, я спокойно воткнул финку ему в предплечье. Он закричал… нет, он попытался закричать, но на то и служил кляп, чтобы никто из жильцов дома, а еще хуже – из коллег снайпера не услышал его воплей.

– Я тебя сейчас, хмырь ушастый, на кусочки изрежу, если ты мне не выложишь все как на духу! Амбец, игрушки закончились, пацан! Вступает в права суровая проза жизни. Ты знал, куда вербовался. Я сейчас вытащу кляп, но если заорешь, то это будет последний твой крик в этой жизни. Будешь говорить? Кивни в знак согласия.

Тараща на меня мгновенно обезумевшие от боли глаза, от закивал, как заведенный.

– Исповедуйся, сын мой, и тебе полегчает… – Я отшвырнул уже ненужную ветошь.

Он рассказал все, что знал.

А знал он не много, но вполне достаточно, чтобы уяснить – в Питере на меня вышли, исследовав прошлые связи Мухи. Кирпич стоял в списке дружков моего пахана одним из первых.

Приказ они получили однозначный – уничтожить сначала меня, а потом Муху. Лучше, если сразу обоих.

Выглянув в окошко, где торчала винтовка, я убедился, что снайпер мог грохнуть и двоих: меня у двери подъезда, а Муху в комнате – отсюда она была видна как на ладони. – Ясно. Черт бы побрал нашу службу…

Я достал из кармана носовой платок и перевязал снайперу рану от финки, чтобы он не истек кровью, – мне очень не хотелось в нашей среде прослыть убийцей младенцев. А мой визави был еще молод, лишь два года назад закончил выступать в сборной страны по стрелковому спорту.

Скорее всего, ему просто надоело быть вечно на вторых ролях. Такое в спорте случается часто. Чемпионом может стать только один, и, заняв верхнюю ступеньку пьедестала, стрелки обычно своих позиций не сдают до спортивной старости – лет до сорока.

А у этого мальчика, похоже, взыграло самолюбие и страсть к опасным приключениям возобладала над здравым смыслом.