Отдышавшись, Давид подошел к расписанию и выяснил, что следующий поезд отходит через час и прибудет на место в семнадцать минут второго. Стало быть, до дома он доберется около двух.

Он купил газету, сосиску, пиво и устроился у липкого закусочного столика возле ларька с сосисками. Однако едва развернул газету и вонзил зубы в сосиску, как рядом послышался голос:

– Давид Керн! Какой сюрприз – встретить вас здесь!

Голос принадлежал немолодой женщине с чемоданчиком на колесах. Он кивнул ей, продолжая слегка демонстративно жевать.

– Кушайте, кушайте. Я не буду вам мешать! – сказала она, но не ушла. – Я прочла «Лилу» уже трижды и прочту еще раз. Особенно теперь, встретившись с вами лично. Мне очень хочется вас спросить…

Давид отхлебнул пива и снова вонзил зубы в сосиску.

– …много ли в книге автобиографического.

Давид прибег к стандартному ответу:

– Как видите, я пока жив.

Читательница ничуть не смутилась.

– Но вы наверняка пережили потерю большой любви. Чтобы описывать подобные чувства, необходимо их испытать.

Давид проглотил сосиску.

– Вы правы, эти чувства мне, к сожалению, знакомы.

– Но вы предпочитаете об этом не говорить?

– Я о них написал. – Тоже стандартный ответ.

Женщина сочувственно кивнула и попрощалась. Давид облегченно вздохнул, но, сделав несколько шагов, она вернулась.

– Еще один вопрос. Если не хотите, не отвечайте. Как ее звали?

– Мари, – ответил Давид и испугался своих слов.

– «Мари, Мари», – задумчиво проговорила женщина. – Так называлась одна из песен Жильбера Беко. Ее пела Марлен Дитрих. Слыхали?

Давид покачал головой.

– Тоже красивое название.

Он долго смотрел вслед этой женщине с чемоданом, которая становилась все меньше, удаляясь от него под сводами вокзала.

Давид доел сосиску, допил пиво и позвонил Мари. Ни мобильник, ни квартирный телефон не отвечали. Тогда он позвонил ее матери, где, к счастью, включился только автоответчик. Давид сообщения не оставил.

Словно вокзальный выпивоха, он слонялся возле закусочных. А за двадцать минут до отправления уже стоял на платформе.

В конце концов он нашел купе с одинокой пассажиркой. Только бы не читательница, подумал Давид, приоткрыл раздвижную дверь, спросил:

– Найдется свободное местечко?

Женщина кивнула, собирая с соседних сидений журналы. Его появление явно пришлось ей не по вкусу. Он сел подальше от нее и притворился спящим.

Давид задремал и проснулся с ощущением, что случилось что-то плохое. С ним иногда так бывало. Обычно после дурного сна. Но такие ощущения быстро развеивались. На сей раз, однако, сон был ни при чем. Ужасное случилось на самом деле: Мари не вполне уверена, любит ли его!

Кондуктор вопросительно смотрел на Давида. А тот шарил по карманам пиджака, висевшего на крючке у него за спиной.

– Я перешел из другого вагона, – пояснил он.

Кондуктор дождался, когда Давид найдет билет, прокомпостировал его, пожелал счастливого пути и закрыл за собой раздвижную дверь.

Давид посмотрел на часы. Еще три с половиной часа. Плюс тридцать минут – и он дома. Четыре часа беспомощности. Четыре часа – и он окажется перед нею и сможет убедить ее, что она его любит.

Вот так, наверно, чувствовал себя Петер Ландвай, когда начал догадываться, что Лила от него уходит.

Впервые в своей писательской карьере Давид мог представить себе, что, пожалуй, способен сам написать что-то вроде «Лилы, Лилы».

Женщина с журналами читала при свете лампы. Колеса выстукивали в ночи свою меланхоличную песню.